чего же ему сливать свою жизнь с жизнью господина и откуда в нем может явиться это необычайное самоотречение? Изменилось взаимное положение, должны измениться и отношения.

Я хочу вышеизложенное подтвердить примером американцев, но не могу этого сделать, не приведя предварительно строгого разграничения лиц и мест.

На юге Союза существует рабство, поэтому все только что сказанное сюда неприменимо.

На севере большая часть слуг – вольноотпущенные или их дети. Эти люди занимают в общественном мнении неопределенное положение; закон ставит их наравне с господами, обычаи же упорно их отталкивают. У них самих нет ясного представления о своем положении, вследствие чего они почти всегда бывают или нахальны, или низкопоклонны.

Но в тех же северных провинциях, особенно в Новой Англии, можно встретить много белых, соглашающихся за определенную плату стать во временную зависимость от своих ближних. Я слышал, что эти слуги обычно исполняют принятые ими на себя обязанности точно и умело, хотя они и считают себя не ниже своих господ, но соглашаются им повиноваться.

Мне кажется, что такие люди вносят в класс слуг некоторые из мужественных привычек, являющихся следствием независимости и равенства. Раз избрав себе тяжелую обязанность, они не стараются освободиться от нее косвенным путем, они слишком уважают себя, чтобы отказывать господам в повиновении, на какое добровольно согласились.

Господа, со своей стороны, ждут от слуг только точного и строгого исполнения обязательств. Они не требуют к себе почтительности, им не нужны ни любовь, ни преданность, им достаточно усердия и честности.

Было бы несправедливо думать, что в демократии в отношениях слуги и господина не существует никакого порядка; порядок и правила есть, но другие.

В данном случае я не намерен исследовать, менее ли совершенны эти новые условия, которые я сейчас описал, чем те, какие были раньше, или нет. Для меня достаточно, что такой порядок определен и устойчив; самое важное не то, чтобы у людей существовал именно известный порядок, а чтобы он был.

Но что могу я сказать о тех тяжелых и беспокойных временах, когда равенство основывается посреди смут революции, когда демократия, уже установившаяся в общественном строе, с трудом еще борется с предрассудками и нравами?

Закон и отчасти общественное мнение уже возвещают, что не существует природной и вечной зависимости в отношениях слуги к господину, но последний еще недостаточно проникается этой новой истиной, или, лучше сказать, его чувство отвергает ее. Про себя господин еще думает, будто он есть нечто особенное и высшее в сравнении со слугой, но высказывать этого не решается, и с скрытым неудовольствием подчиняется процессу уравнения. Его приказания становятся поэтому в одно и то же время и нерешительными, и строгими; он уже не испытывает по отношению к слугам тех покровительственных и благосклонных чувств, какие всегда развиваются продолжительной и бесспорной властью. Изменившись сам, он удивляется тому, что изменился и слуга. Он хочет, чтобы последний, проходя, так сказать, лишь временно через положение слуги, приобретал в нем правильные и постоянные привычки, чтобы казался довольным и гордым своим подчиненным положением, из которого он рано или поздно должен выйти; чтобы он жертвовал собой для человека, который не может ему ни оказать покровительства, ни повредить; чтобы, наконец, он навеки был привязан к существам ему подобным, жизнь которых не более продолжительна, чем его собственная.

У народов аристократических часто бывает, что положение слуги нисколько не унижает того, кто в нем находится, потому что он не знает и не представляет себе иного состояния, и что чрезвычайное неравенство, которое он замечает между собой и господином, кажется ему необходимым и неизбежным следствием какого-то скрытого закона, установленного Провидением.

В демократиях состояние слуги нисколько не унижает, поскольку оно избрано свободно и принято на себя временно, и общественное мнение не считает его унизительным и не создает никакого постоянного неравенства между слугой и господином.

Но во время перехода от одной общественной формации к другой почти всегда наступает такой момент, когда ум человеческий колеблется между аристократическим понятием подчинения и демократическим понятием повиновения.

Тогда повиновение в глазах повинующегося теряет свое нравственное значение; он не смотрит уже на него как на долг, возложенный на него самим Богом, и в то же время еще не смотрит на него с чисто человеческой точки зрения; оно не кажется ему ни священным, ни справедливым, и он подчиняется этой обязанности, считая ее унизительной, но полезной.

В это время в сознание слуг начинает проникать смутное представление о равенстве. Сначала для них еще неясно, распространяется ли приобретенное ими равенство и на их служебное положение или оно существует только вне его, вследствие чего в глубине души они возмущаются тем низким положением, которому сами подчинились ради выгоды. Они согласны служить, но им стыдно повиноваться; они ценят выгоды, доставляемые званием слуги, однако не любят господина или, лучше сказать, не уверены вполне в том, не им ли следует быть господами; они склонны смотреть на господ как на несправедливых похитителей их прав.

Тогда в доме каждого гражданина можно наблюдать нечто надобное тому печальному зрелищу, какое представляет собой политическое общество. Там тоже постоянно идет тайная внутренняя борьба не доверяющих друг другу и соперничающих сил: господин выказывается недоброжелательным и кротким, слуга недоброжелательным и упрямым. Один стремится освободиться путем бесчестных уловок от обязанности покровительствовать и платить жалованье, другой – от обязанности повиноваться. Каждый старается захватить в свои руки бразды домашней власти. Границы, отделяющие власть от тирании, свободу от своеволия, право от факта, спутываются и смешиваются в их глазах, и никто ясно не сознает, кто он, что он может, что он должен делать.

Подобное состояние является следствием не демократии, а революции.

Глава VI

Как демократические учреждения и нравы способствуют повышению арендной платы и уменьшению арендных сроков

Сказанное мной о слуге и господине применимо до определенной степени к собственникам и арендаторам. Однако предмет этот заслуживает особого рассмотрения.

В Америке нет арендаторов – там каждый является владельцем обрабатываемого им поля.

Надо признать, что демократические законы сильно способствуют увеличению количества собственников и уменьшению числа арендаторов. Однако то, что мы видим в этом отношении в Соединенных Штатах, объясняется скорее особенностями самой страны, чем ее устройством. В Америке земля не дорога и всякий легко становится собственником. Она дает мало, вследствие чего ее продукты лишь с трудом могут быть разделены между собственником и арендатором.

Итак, Америка в этом отношении, как и во многих других, является исключительной страной, и брать ее в пример было бы неправильно.