— А Ева? — спросил Адам. — Она же наша. Она из нашей цепи. Почему она тогда там, если папа всё разорвал?

Спина Тарика на секунду сбилась с шага.

— Потому что разрыв не открывает дверей, — сказал он тихо. — Он только не даёт вносить новых имен. Те, кого забрали до разрыва, остаются там. Ни одна плата не возвращается, Адам.

— Это нечестно.

— Да.

— Нет, подожди. — Адам даже остановился. — Это по-настоящему нечестно. Как если бы в школе отменили дневники, а двойки, которые уже поставили, оставили навсегда. Так нельзя. Так даже мадам Дюбуа не делает, а она строгая.

Впереди, между деревьями серело что-то большое, неровное и не похожее на лес. Тарик остановился и повернулся к Адаму, и лицо у него было такое, как будто с него «сняли» все маски и оставили только правду.

— Вот поэтому мы здесь, — сказал он. — Вся моя жизнь, Адам, — это попытка опротестовать двойки, которые поставили не тебе, навсегда, в журнале, который никому не показывают. Ты первый, кто сформулировал это лучше меня. За тридцать пять лет.

Он отступил в сторону, и Адам увидел храм.

Храм «боролся» с окружающей природой. Так Адам понял это, когда они подошли к нему поближе. Когда-то, тысячу лет назад, люди построили из серых камней башни и стены, а потом пришёл лес, и теперь было не разобрать, кто кого «держит». Деревья росли прямо из стен, и корни толщиной с папу стекали по камням, как будто их налили сверху и они застыли. В стенах были вырезаны разные лица. Местами большие, спокойные, а кое-где с закрытыми глазами и гримасами. Время съело им носы и подбородки, но улыбки остались.

— Они улыбаются, — сказал Адам.

— Здесь верили, что тот, кто всё понял, улыбается, — сказал Марко. Он впервые за дорогу заговорил первым. — Тысячу лет назад.

— А сейчас здесь во что верят?

Марко не ответил. За него ответила тишина. Её Адам услышал сразу, ещё на подходе, и всё пытался понять, что с ней не так. В лесу было шумно от птиц, насекомых, потоков воды где-то. А в ста шагах от стен всё это кончалось. Звуки как будто отрезали единой линией. Птицы за неё не залетали. Даже комары, долетев до невидимой черты, поворачивали обратно. Внутри его самого что-то тихонько повернулось навстречу этой тишине. Словно ключ «попробовал» замок.

— Ты чувствуешь? — сказал Тарик.

— Тут очень тихо. Но не так, как когда никого нет. А как когда кто-то очень большой задержал дыхание.

Амели, шедшая последней, произнесла что-то на языке, которого Адам не знал, — коротко, как сплёвывают. Тарик глянул на неё, и она замолчала.

В храме, в среднем зале, где потолком было небо в дырке между корнями, уже ждали старик и двое молодых, из хранителей, как понял Адам, потому что кланялись они не Тарику, а стенам. На плоском камне в центре были расставлены семь плошек с водой, пучки сухой травы, белый мел и лампа, обычная туристическая лампа на батарейках, которая среди тысячелетних камней выглядела как двоечник на олимпиаде. Адам успел все пересчитать, пока они приближались к ним.

— Смотри и спрашивай, — сказал Тарик. — Сегодня можно всё. Завтра на рассвете будет нельзя не потому, что будет запрещено, а потому что будет некогда.

— Это как операция, — сказал Адам, разглядывая плошки. — Мама так говорила о своей, когда была в больнице. Врач всё объяснил накануне, потому что в день операции объяснять уже поздно, надо делать.

— Точно так.

— А что будете делать вы, пока я… там?

— Держать. — Тарик присел на корточки у камня и начертил мелом на нём круг, потом второй, внутри. — Видение — это дверь, которую приоткрывают, а не распахивают. Я, Амели, старик и Марко, если согласится, будем держать её приоткрытой. Чтобы ты мог войти и мог вернуться. В любую секунду, по одному слову. Твоё слово какое?

Адам подумал. Слово «остановитесь» было слишком стандартное, из мультиков. Слово «домой» связано с домашними животными.

— «Хватит», — сказал он. — Как мама говорит. Когда она говорит «хватит», всё правда заканчивается.

— Принято, — сказал Тарик серьёзно, как папа.

* * *

Дом на сваях отряд полковника Росси взял в шестнадцать сорок по местному времени. Он атаковал с воды и с суши, четырьмя группами. Все закончилось быстро и без единого выстрела, потому что стрелять оказалось не в кого.

Дом был пуст и прибран. Не осталось ни бумаги, ни забытой зарядки, ни волоса. Только в комнате с сетчатым окном, на подоконнике, лежали в ряд одиннадцать речных камешков, выложенные по размеру, от большого к маленькому, как будто кто-то маленький и очень методичный делал опись мира. Росси смотрел на камешки и думал куда идти дальше.

— Ушли утром, — доложил старший группы. — Соседи видели лодку. Вверх по реке. Там дальше на сорок километров ничего на картах не обозначено. Только старые храмы, джунгли и затерянные три деревни.

Росси вышел на связь с Римом в семнадцать ноль-ноль. Докладывал он магистру, но слышали его, как положено по новому регламенту совета, ещё шесть кабинетов, и полковник это знал.

— След уверенный. Прочёсывание квадрата для поиска начнём на рассвете. Ночью в этих джунглях мы слепые и шумные. К полудню планируем выйти к объекту.

— Только к полудню? — повторил в трубке голос магистра. И после паузы, которую Росси не понял, он добавил приказ: — Действуйте по инструкции, полковник. И помните, при любом виде контакта, безопасность ребёнка в приоритете. Это приоритет, отменяющий все остальные.

— Так точно.

Уже отключившись, Росси ещё раз посмотрел на подоконник. Одиннадцать камешков. У него самого росли внуки, и с каждым часом, с каждым таким подоконником что-то во всей этой операции нравилось ему всё меньше.

* * *

Вечерний звонок дня второго Антон принимал один. Агата час назад уснула в детской, на полу, среди книжек и конструктора. Впервые за двое суток, и он не стал её будить. Решил, что если разбужу, то только если что-то случится. И ему пришлось весь звонок держать это «если что» наготове, как держат огнетушитель.

Не понадобилось.

Сын был весёлый. Адам рассказывал о лодке-карандаше, о синей птице, про храм, который, как сказочный великан, ведет борьбу с дремучим лесом, про семь плошек с водой. Все его слова были обычные, адамовские, со счётом и подробностями. Но Антон, научившись за последние годы отлично «читать» сына, видел то, что скрывал Адам. Он рассказывал обо всём, кроме планов на завтра. Аккуратно обходил их, как тёмную плиту на тротуаре. У семилетних не бывает такой аккуратности. Она появляется,