class="p1">— Степанида Кузьминична, ты мне сейчас не проблему описала, а рекомендацию. Да я за такой характер доплачивать готова… Вези её. Только уговоримся сразу о положении: она не приживалка и не прислуга. Помощница при управляющей с жалованьем, с ясным кругом обязанностей. Начнёт с закупок и переписки, справится — расти будет вместе с делом.

— Так и передам, — Кузьминична просветлела лицом и хмыкнула: — А ведь она, пожалуй, и правда тебе понравится. Вы с ней… — она поискала слово, — одной закваски…

— Даже так? — усмехнулась я. — Ладно, давай сюда ведомости.

С бумагами просидели до самых сумерек.

* * *

Сразу после ужина, не успела я выйти из-за стола, как на пороге возник Парфён и объявил о прибытии каких-то господ.

— Макар, стрелой за Громовым, — посмотрела на своего телохранителя, тот молча кивнул и отправился выполнять поручение.

Я, надев шубу, вышла во двор и застала момент, когда четверо незнакомцев чуть ли не строем направились к моему сараю.

Дворник Севастьян, появившись из-за угла, преградил им дорогу. Заслышав шум, из неприметной двери выскочил Костович, сжимая в руке гаечный ключ.

Я прошла вперёд и при свете фонаря рассмотрела их всех. Двое в простых тулупчиках да валенках, оставшиеся двое одеты куда примечательнее: один чиновник в форменной шинели с портфелем под мышкой, другой мужчина в отличной шубе с пышным воротником.

— Александра Николаевна Оболенская? — чиновник, заметив меня, вежливо поклонился. — Судебный пристав Санкт-Петербургского окружного суда Селиверстов, Павел Егорович. Прошу извинить за поздний час. Имею определение окружного суда об обеспечении иска: наложение ареста на движимое имущество, принадлежащее господину Костовичу Огнеславу Степановичу, где бы оное ни находилось, с составлением охранной описи. По сведениям взыскателя, имуществом является механический двигатель и находится он во дворе вашего дома.

— По чьему иску? — спросила я спокойно, сложив руки перед грудью.

— Взыскатель — потомственный почётный гражданин Сычёв, Игнатий Фомич. Сумма требований составляет девять тысяч сто сорок рублей с копейками, по векселям и заёмным письмам, приобретённым законным порядком.

Сычёв. Имя не сказало мне совершенно ничего… Девять тысяч с лишком — стало быть, собрали не всё: упрямый Аверьяныч и ещё кто-то пока держались.

Господин в шубе меж тем неторопливо подошёл ближе ко мне и учтиво снял шапку.

— Аренский, Валериан Осипович, присяжный поверенный. Имею честь представлять интересы взыскателя, — поклонился он мне. — Сударыня, прошу вас видеть в происходящем не более чем скучную судебную формальность. Охранная опись не лишает владельца имущества, она лишь оберегает его от… перемещений.

Говорил негромко, но так, чтобы слышали понятые и зеваки, непонятно каким образом объявившиеся подле моего дома в закатных сумерках. Это не случайность, кто-то собрал их здесь, будто на представление в театре.

— Севастьян, отвори ворота в сарай, — сказала я дворнику. — Государевым людям у нас препятствий нет.

Костович посмотрел на меня как на умалишённую. Аренский коротко глянул с проблеском интереса, впрочем, он тут же скрыл проступившие эмоции под маской холодной вежливости.

И, повернувшись к приставу, добавила:

— Приступайте, Павел Егорович.

Пристав кивнул, перехватил портфель поудобнее и шагнул к воротам, понятые, пряча глаза, потянулись за ним. Я стояла на утоптанном снегу, чувствуя спиной жадные взоры зевак, и думала только об одном: поскорее бы приехал Пётр Ильич.

Глава 8

Селиверстов оказался человеком педантичным до занудства. Он положил на верстак лист бумаги, обмакнул перо в дорожную чернильницу и повернулся к Костовичу:

— Придётся вам, господин Костович, называть мне части. Я в машинах ничего не смыслю. Что вижу, то и запишу, а оно, скорее всего, будет неверно. А нам надо всё в точности.

И началось самое мучительное для Огнеслава Степановича. Он, продолжая сжимать в руках гаечный ключ, глухо заговорил:

— Это маховик. Чугунный, литой. Одна штука.

— Ма-хо-вик, — старательно, по слогам выводил Селиверстов. — Один… А эти, зелёные которые?

— Рубашки охлаждения. Медные. Восемь.

— Восемь, — повторил пристав, записывая. — Местами с прозеленью…

Так и шло: пристав спрашивал, Костович отвечал, и двигатель, над которым он трясся столько лет, буквально на его глазах разбирали на составные и обращали в казённый инвентарь — и он ничего не мог сделать, только покорно перечислять.

Аренский наблюдал. Он отошёл к воротам, сложил руки за спиной и смотрел на всё это с выражением человека, который пришёл в театр на пьесу, чью развязку знает наизусть, — и всё же получает удовольствие. Изредка он довольно громко ронял понятым или приставу, учтивые замечания:

— Вы отметьте состояние, господин пристав, состояние непременно… Ржавчина, прозелень. Имущество в небрежении. Это к вопросу о том, умеет ли нынешний владелец беречь вверенное.

Он не мне это говорил, а зевакам у ограды. Складывал по камешку картину: полоумная графиня притащила во двор чужой хлам и не умеет за ним смотреть, а честные кредиторы вынуждены спасать своё добро. Я слушала и молчала. Ответить сейчас — значило проиграть, чего мне вовсе не хотелось.

Я просто терпеливо ждала.

Пётр приехал, когда Селиверстов дошёл до середины листа.

Мой адвокат спешился, кинул поводья Парфёну и, распахивая шубу на ходу, широкими шагами подошёл к сараю.

— Добрый вечер, господа, — поприветствовал он всех разом, и во дворе стало тише. — Продолжайте опись, господин пристав, не отвлекайтесь на меня, вы при исполнении. Я лишь взгляну на определение.

Селиверстов с готовностью подал ему бумагу, при этом явно выдохнув с облегчением, — когда рядом есть человек, знающий правила, значит, скандала не будет, и всё пройдёт спокойно и по процедуре. Пётр читал определение неторопливо, и по мере чтения лицо его становилось всё безмятежнее.

Аренский, почуяв неладное, отделился от ворот.

— Валериан Осипович Аренский, — представился он, слегка поклонившись. — Поверенный взыскателя. С кем имею удовольствие?

Вот как, он даже не потрудился выяснить имя моего поверенного. Настолько самоуверен? Ну, сам виноват.

— Громов, — отозвался Пётр, не отрываясь от документа. — Пётр Ильич.

Что-то в лице Аренского едва заметно дрогнуло. Имя Громова он знал.

— Поверенный госпожи Оболенской и учреждённого ею с господином Костовичем товарищества. — Пётр, наконец, поднял глаза, и в них не было ни вражды, ни любезности, только холодная вежливость. — Мы, кажется, не встречались в делах, Валериан Осипович.

— Опись законна, — вдруг поспешно заявил тот. — Определение окружного суда, всё по форме.

— К описи у меня вопросов нет, — согласился