Постучала (она теперь стучала к нему) – никто не открывал. Толкнула дверь – заперто. Ну и хорошо – она подождет его. Он увидит ее у себя – и сразу всё поймет.

Ключ был на старом месте: под прогнившей половицей, на крыльце. Дверь знакомо скрипнула. Она будто возвращалась после долгого отсутствия.

Он что – опять не работает: стол, обычно заваленный бумагами, пуст. Почти пуст. Один-единственный листок лежал на нём, но сквозняк подхватил его и бросил к ее ногам.

Надя, уже всё поняв, но ничему еще не поверив, наклонилась за письмом. На листке было:

«Надя, я уезжаю. Я не могу так больше. Поверь: я не лгал. Я люблю тебя. Прости».

4

Прознав о приезде матери, пришла Наталья Ивановна. Давным-давно не показывалась она у них в доме. Когда был он – был, – она заходила всего только раза два, из чистого любопытства.

Надя лежала на диване – глядела в окно. Шторы сняли, чтоб постирать, – комната сразу стала просторной. Мама наводила порядки: железные кровати, так и простоявшие всё лето в доме, вынесла зачем-то в сарай. Зачем? Наде они не мешали. Мать приехала только так – проведать, собиралась пробыть у Жанки еще по крайней мере до декабря, когда девочку можно будет отдать в детсад.

Надя глядит в окно: листва ближних деревьев темнеет на фоне светлой зелени горы. Самой горы не видно – она только фон для ветвистой хурмы. Надя ни о чём не думает, из кухни доносятся голоса, дверь едва прикрыта. Надя качается на волнах слов, не вслушиваясь особенно в их смысл.

– Ох, Наталья Иванна, ведь как Жанночка живет: квартира у них трехкомнатная, в самом центре, автобусы ходят, троллейбусы ходят, и еще трамваи, на остановке не ждешь ни минуты – всё время какой-нибудь транспорт да есть. Наточка у них – красавица, и умница-разумница, рассуждает как большая. Сам у нее летчик! – Последнюю фразу мама произнесла восторженным шепотом.

Летчик… «Сам» был техником в аэропорту. Смешная, смешная мама! Как ее не хватало Наде!

– Рада, как я рада за Жанночку…

– И не говорите, Наталья Иванна! Вот вроде и… не так чтоб хорошо училась, тихая была, а… А Надюшка-то, – спад волны, – и умница-разумница нахваливали, всё отличницей шла, пока… не сбилась с пути. Ох, горюшка, горюшка было! А потом как засела за эти свои шляпы, господи прости, будь они неладны, вроде кто ее неволит! Сидела безвылазно, носу никуда не казала, заживо себя погребла. А зачем? И не везет девке, никак не везет. Вот с этим тоже…

Надя резко встала, вошла в кухню:

– А… есть еще нечего?

– Сейчас, Надюша, сейчас.

Надя вышла на крыльцо, спустилась к калитке; трусливо оглянувшись на окна дома, заглянула в почтовый ящик. Почту уже принесли – одна газета. Надя растряхнула ее – ничего…

Домой идти не хотелось – мать то и дело трогала не зажившую еще рану, пыталась содрать с нее корочку. Ее можно было понять: ей хотелось знать. А Надя говорить не могла.

Она бродила по саду – тихому, точно задремавшему под полуденным солнцем. Вдоль забора, по склону вверх, параллельно саду шла узкая дорога, уводящая от главной асфальтовой трассы. Сад заканчивался у поворота, дальше дорога круто взмывала вверх, всё сужаясь и сужаясь, и превращалась наконец в стёжку. Вела тропа к чайным плантациям. Потом, вскарабкавшись на гору, тропинка вновь расширялась в укатанную дорогу, и, миновав чайные ряды, раскинувшиеся по обе стороны от нее, уходила в заповедную неизвестность.

Надя вернулась домой. Натальи Ивановны уже не было. Сидели друг против друга, обедали. Мать вздыхала:

– Худущая стала… страшно смотреть!

Повздыхав, начала выговаривать:

– Сад запустила… ничего нет у тебя, Надя, ничего не растет, всё высохло, не поливала небось? Кукурузу поздно сажала – люди уже варят да на пляж несут, а у нас и себе поесть нету…

Милая, милая мама! Надя рада была всему – говори, говори, только чтобы не было этой глубинной тишины, этого подводного мрака, в который она внезапно ухнула.

Мимо окна – чуть выше подоконника – пролетели друг за другом три репейницы, через минуту – только в обратном направлении – еще одна (или вернулась которая-то из прежних?), будто там, за окном, тропа мотыльков.

Мать говорила:

– Обленилась ты, Надя, совсем обленилась: и вязать не вяжешь, и помогать не помогаешь. Лежишь да лежишь! Разве можно так убиваться?.. Ты же молодая – найдешь еще себе…

– Мама, – Надя вздохнула. – Никто и не убивается.

Ушла, качая головой:

– Вся в отца… Бирючка. Тот тоже был – не расскажет никогда ничего, не поделится.

Вся в отца…

Он погиб, когда Наде было пять лет. Ей пять, Жанке два года. Бедная мама! Шел выносить помойное ведро – мусор они до сих пор выбрасывают в обрыв, за дорогу, – грузовик из-за поворота вывернул, и всё. Мать говорила, он терпеть не мог технику, странный был – тогда технику все любили, – от машин да тракторов шарахался как чёрт от ладана, вот и…

Отец помнился Наде совсем седым – он был на двадцать лет старше матери, – в очках с треснувшим стеклом, и еще, как мать зовет его обедать: честит на чём свет стоит, а он не идет, сидит у себя наверху, в леднике, один.

Мать говорила про него разное: что он грек, что он проклятый генетик, что он в тюрьме сидел…

Надя его побаивалась.

Она взглянула на картину: неделю назад пейзаж, казалось, вросший в стену, упал. Обрушился с таком грохотом, что Арап завыл на улице.

Упала картина лицом вниз. Надя решила хоть обтереть ее, раз такое дело; она водила тряпкой, собирая пыль, – и вдруг под ее рукой проступили буквы. Надя, заинтересованная, быстро смахнула остальное. На изнанке холста было выведено: «Наденьке на счастье». И пониже: «От папы».

Надя сидела на скамейке под хурмой. Окна в доме были открыты, и она видела угол картины, висящей на стене. Слабо стукнула калитка – она напряглась всем телом: и Арап не залаял…

Но прошли минуты – никто не появился здесь, за домом.

Она так и не свыклась с тем, что его не будет. Она не понимала ту себя – как она могла?.. Что с ней было тогда?.. Что за наваждение, что за морок? Из-за какого-то букета цветов вырубить весь сад…

Ну да, любовь не с первого взгляда. Бывает и такое.