обратно в Ричмонд. Он немного сожалел о том, что не может уехать уже сейчас. Только оставшиеся формальности, и тёмная ночь, когда путь по незнакомым лесам мог быть сложным и опасным, удерживали его от немедленного отъезда. Ему не нравился этот замок, он чувствовал себя неуютно в этих стенах, где старые камни были спрятаны под новыми гобеленами, а под показным гостеприимством чувствовалась фальшь. Он какое-то время размышлял над причинами этого ощущения, и вскоре пришёл к выводу, что дело в давней, трагической и таинственной истории с приказом, стоившим жизни Иву де Роше, а также невольная вина, которую он до сих пор чувствовал перед старой баронессой и её осиротевшим внуком.

От этих раздумий его отвлёк шум наверху. Он снова услышал ругань барона де Шамбле, обвинявшего Бонну де Роше в похищении его письма. Обернувшись, Марк увидел, как старая баронесса чинно спускается вниз, сложив руки под грудью и невозмутимо глядя прямо перед собой. Сколько она повидала на своём веку, сколько обвинений и оскорблений слышала, так сможет ли смутить её рёв этого мужлана? За ней следом спускалась молодая девица, высокая и пухлая, со свежим круглым личиком, на котором светился приятный румянец. У неё были большие глаза и маленькие губы, и если б не излишняя полнота, она была бы красавицей. Впрочем, это при дворе царит мода на хрупких изысканных дам, а в провинции именно такое сложение, свидетельствующее о крепком здоровье, часто считается привлекательным.

Девица была одета в красивое тёмно-синее платье с прорезями на рукавах, в которые проглядывал ярко-лиловый атлас. На её пышной груди красовалось колье из аметистов, причём довольно крупных. Светло-каштановые локоны струились по плечам из-под головного убора в виде полумесяца рогами вверх, с которого ниспадала тонкая белая вуаль. Девица выглядела так же невозмутимо и так же держала белоснежные руки под грудью. Окинув взглядом её дорогой, но старомодный наряд, Марк решил, что она не просто служанка, а придворная дама баронессы де Роше.

Войдя в зал, дамы приблизились к нему, присели в поклоне, и он ответил им со всей учтивостью. После этого в зал ввалился де Шамбле и снова набросился на них с обвинениями. Однако на сей раз Санча де Бувилль не стала молчать, а, повернувшись к нему и окинув его холодным взглядом, заявила:

— Ваши обвинения беспочвенны, господин барон. Я не брала вашего письма.

— Как же не брала? — возмутился он. — Ты же сама явилась ко мне под утро и вошла без стука! Зачем, как не для того, чтоб обокрасть?

— Я вошла к вам по ошибке, — спокойно ответила она. — Её светлость рано проснулась и просила меня сходить в библиотеку и принести ей какую-нибудь книгу, чтоб скоротать время до утра. Я знала, что библиотека находится на третьем этаже, но увидела три двери и открыла одну из них наугад. Там было темно и мне пришлось пройти чуть дальше, чтоб понять, туда ли я попала. Но услышав ваш голос, я поспешила удалиться.

— Почему ж ты не вошла в комнату де Сегюра?

— Я сожалею об этом, потому что он не стал бы оскорблять меня и бросать мне вслед вонючий башмак. Он настоящий рыцарь и знает, как следует обращаться с дамой, даже если она совершила ошибку, — она бросила на Марка кокетливый взгляд.

— Значит ли эта ваша эскапада, что вы не можете представить письмо, о котором столь громогласно заявляли? — уточнила баронесса, взглянув на де Шамбле. — Я так и знала. Само существование подобного письма представляется мне невозможным. Поскольку мой сын был галантным рыцарем, который, помимо ратного дела, ценил искусство и хорошие манеры, он не доверил бы обучение своего сына столь дурно воспитанному человеку. Вы даже не осмелились представить свою подделку королю вместе с прошением, а теперь, осознав, что вас могут обвинить в подлоге, решили таким нелепым способом выйти из положения!

— Ваша толстая гусыня обокрала меня, а вы теперь смеете обвинять меня в подлоге? — возопил барон.

— Вы всё слышали, ваше сиятельство! — обиженно воскликнула Санча, обратившись к Марку. — Вы сами сказали, что Алану вскоре придётся отправиться ко двору, предстать перед королём и вслед за отцом занять место в его свите. Так какие же манеры сможет привить ему этот господин, который смеет прилюдно оскорблять знатную даму по надуманному поводу! К вашему сведению, господин де Шамбле, я дочь виконта де Бувилля, канцлера города Мерц, а не гусыня!

— Значит, никакого письма, действительно, нет? — раздался радостный голос Беатрикс де Фурже. — Это с самого начала было ясно! Мой деверь был человек гордый и часто проявлял высокомерие по отношению к тем, кто не соответствовал его изысканным вкусам! Я сомневаюсь, что он признавал в вас своего друга, поскольку общение с вами, господин барон, вряд ли доставило бы ему удовольствие!

— Мы воевали вместе, а не болтали о всякой чепухе с кубками в руках! — громыхнул разъярённый де Шамбле. — Воинское братство выше куртуазных бесед!

— Но оно не выше заботы о будущем своего рода, — отрезала баронесса и направилась к столу, который уже накрыли к завтраку.

— Посмотрите, что они творят! — воскликнул барон, повернувшись к Марку. — Сперва меня ограбили, а потом…

— Простите, но мне, действительно, не верится, что эта девица вошла ночью в вашу спальню, чтоб в темноте обшаривать сундуки, — заметил тот. — Быть может, то письмо просто затерялось где-то среди вещей?

— Вы на их стороне? — обиделся де Шамбле.

— Нет, — ответил Марк и, пройдя к своему креслу во главе стола, сел.

Вскоре появился Алан и, немного смущённо поклонившись присутствующим, сел рядом с тётей. Завтрак проходил в полном молчании. Баронесса де Роше жевала с обычным для неё сосредоточенным видом, де Шамбле свирепо косился на Санчу де Бувилль, обиженно смотревшую на него. Хозяйка замка с явным удовольствием наблюдала за происходящим, должно быть, решив, что после исчезновения пресловутого письма, шансы одного из её противников стать опекуном Алана резко упали. Её муж уныло смотрел в тарелку, изредка оттягивая ворот неудобного камзола, и по всему было видно, что ему всё это надоело, и он ждёт, когда все эти люди уберутся из его дома. Алан тем временем огорчённо посматривал на пустое кресло напротив. Джин Хо так и не явился к столу, видимо не найдя в себе сил вылезти из постели, которая вдруг полностью