окидывает меня убийственным взглядом из-под темных теней, которые она скопировала на моё собственное лицо. Мои щеки горят, когда я вылетаю из-за стола, взбегаю по лестнице и бросаюсь в ванную, прислоняясь к двери и пытаясь отдышаться. Даже на расстоянии огонь внизу живота не угасает. В голове проносятся горячие образы моего дурацкого сводного брата, и кажется, есть только один способ всё это прекратить.

Времени на раздумья нет. Чем дольше я здесь остаюсь, тем подозрительнее это будет выглядеть. Скорее всего, они даже не заметят моего отсутствия, но я не могу рисковать. Я ставлю ногу на унитаз и сдвигаю трусики в сторону, вздрагивая, когда пальцы касаются разливающейся влаги между ног. Это не должно занять много времени, я уже и так на грани только от одних дразнящих прикосновений Дерека. Я мягко провожу по себе пальцами. Мне не нужно двигаться быстрее, чтобы достичь края. Глаза закрываются, из горла вырывается стон. Я растворяюсь в наслаждении. За пределами этой ванной ничего не существует — только нервные окончания, только дурацкий образ Дерека.

Дверь распахивается, и я кричу. Моя нога соскальзывает с крышки унитаза. Дерек стоит в дверях, пожирая меня голодным взглядом, и крутит между пальцами маленький ключик от ванной, который обычно хранится над дверной коробкой.

Он оглядывает меня с ног до головы.

— Помощь не нужна, сестренка?

Глава 10

— Убирайся нахуй! — шепчу я, чувствуя, как с каждой минутой всё сильнее горят щеки.

Он закрывает за собой дверь.

— Ш-ш! Они тебя услышат.

— Тогда убирайся! Что ты делаешь?

Он сокращает расстояние между нами, нависая надо мной с довольной ухмылкой. Почему он такой, блядь, высокий?

— Просто позволь мне позаботиться об этом. Тебе станет легче. — Он проводит рукой от моей ключицы до подбородка. — Боже, как бы я хотел, чтобы ты давилась моим членом, а слезы текли по твоим щекам, смывая с твоего лица этот нелепый макияж.

Я отталкиваю его руку, вжимаясь спиной в стену. Он возвращает её, на этот раз сжимая мои челюсти и заставляя меня приоткрыть рот. Мои трусики сбились под юбкой, насквозь промокли и доставляют дискомфорт. Я пытаюсь протестовать, сказать ему, чтобы он остановился, но всё, что вырывается из моего горла — это судорожный вздох.

Он с шумом втягивает в себя воздух, словно ждал этого моего невербального признания. Он не отпускает мою челюсть, а его вторая рука скользит по коже у края моей юбки. Он приближает своё лицо, и я закрываю глаза, ожидая, что его губы впиются в мои, но этого не происходит. Когда я снова открываю глаза, он пристально смотрит на меня. Он продолжает вести рукой вверх по внутренней стороне моего бедра, минуя то место, которого лишь слегка коснулся за обеденным столом, и останавливается, как только добирается до моей киски. Он не входит в меня, лишь дразнит, как всегда дразнит:

— Я годами наблюдал за тобой, изучал тебя. Я знал, зачем ты поднялась сюда. А даже если бы и не знал, я почуял твой запах еще из коридора.

Я не могу отвести от него взгляд, даже когда его пальцы нежно раздвигают меня, с легкостью скользя внутри.

— Твой тупой уебок-бывший сейчас внизу лижет задницы нашим родителям, пока я здесь, наверху, заставляю тебя кончать.

— Ты не заставляешь меня кончать, — говорю я сквозь стон. Сама не знаю, кого пытаюсь обмануть. Я почти на грани, а он только начал. Мои веки тяжелеют, и я закусываю губу, не желая кричать, пока Дерек наращивает темп между моих ног.

Он сильнее сжимает мою челюсть, заставляя меня вздрогнуть.

— Смотри на меня. Я хочу видеть, как ты рассыпаешься на части, чтобы вспоминать об этом каждый раз, когда буду видеть этого мудака.

Я ненавижу его. Всё, что слетает с его губ, заставляет мою кровь закипать еще сильнее, но по какой-то больной причине это также меня заводит. Неудивительно, что в моем мозгу есть этот сбой, где гнев пересекается с удовольствием. Я знала это большую часть своей жизни. Не могу отрицать, что бывали ночи после ссор с Льюисом — и, будем честны, с Дереком, — когда я чувствовала острую необходимость помастурбировать и сбросить напряжение. На этот раз всё то же самое. И в то же время иначе. Это моя ожившая фантазия, и я, блядь, ненавижу это. Но на самом деле нет, потому что Дерек едва ли кружит вокруг моего клитора, а я уже теряю контроль, глядя ему прямо в глаза, пока его рука зажимает мне рот, чтобы заглушить мои крики.

— Боже, ты как будто хочешь, чтобы он тебя услышал. Какая шлюха. — Волосы расползаются от его головы, вниз по вискам и по подбородку. Ногти впиваются в мою кожу. Я постоянно забываю, что он медведь, пока он не начинает трансформироваться прямо у меня на глазах, что происходит только тогда, когда он заставляет меня кончать, так что в данный момент меня не особо волнует его звериное состояние. Возможно, это потому, что он мой сводный брат, и абсурдность этого факта затмевает мохнатую правду.

Он лыбится на протяжении всего моего оргазма, совершенно, блядь, одуревший от радости. Он не останавливается, пока мое тело не превращается в обмякшую лапшу, и он остается моей единственной опорой, не дающей мне рухнуть на пол.

Он шлепает меня по ягодице.

— Тебе лучше вернуться туда. Не хочется, чтобы твое горячее свидание вызвало подозрения.

Я отталкиваю его, и он поднимает руки сдаваясь, но прежде чем отвернуться, подносит руку ко рту, слизывая меня со своих пальцев. Дойдя до двери, он оборачивается, зажав себя между дверью и косяком.

— Если понадоблюсь, я буду в своей комнате, заботиться о себе сам. — Он подмигивает и исчезает, оставляя меня с открытым ртом и абсолютно вымотанной.

И как раз в тот момент, когда мне кажется, что у меня появилась минутка покоя, он снова приоткрывает дверь, понизив голос:

— И на нем, блядь, вязаная жилетка. Ты издеваешься надо мной, Изабелла?

— Заткнись!

Он с улыбкой снова закрывает дверь.

Ладно. Дерьмо. Я рассматриваю себя в зеркале, стирая размазанную вокруг глаз тушь, пропуская сквозь пальцы волосы, которые уже распушились и начали завиваться. Я не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как я ушла из столовой. Надеюсь, они просто думают, что я там жестко сру, а не позволяю своему сводному брату трахать меня пальцами.

Дерьмо. Куда, по их мнению, делся Дерек? Мне остается лишь верить, что он не настолько идиот, чтобы делать всё слишком очевидным. Ему