Характеристику идеального полководца, каким его видели эллины, устами Сократа дает Ксенофонт: «Стратег должен обладать способностью приготовлять все, что нужно для войны, добывать продовольствие войску, должен быть изобретательным, энергичным, заботливым, выносливым, находчивым, ласковым и суровым, простым и коварным, предусмотрительным и мошенником, расточительным и хищным, щедрым и жадным, осторожным и отважным в нападении; и вообще, чтобы быть хорошим стратегом, надо обладать качествами как природными, так и приобретенными ученьем» (Xen., Memorablia, III, 1, 6; пер. С. И. Соболевского). Ганнибал был в полной мере наделен первыми и в совершенстве постиг все, чему учили его наставники. Стратагема оказалась для него оружием наиболее эффективным и наименее затратным в том, что касается человеческих и материальных ресурсов.

Punica fides, как и Graeca fides, была для римлян (по крайней мере, изначально) не чем иным, как использованием на войне (или в дипломатии) хитрости и уловки, обращением к искуснейшим стратагемам при каждом возможном случае. Другими словами, достижение поставленной цели умом, а не силой казалось римлянам чуждым и совершенно непереносимым, поскольку их архаический этический кодекс отвергал подобный образ действия, оставляя их на долгое время беззащитными перед изощренными приемами Баркида. Оказавшись в Италии с небольшими силами, последний отлично понимал: для того чтобы победить в войне с многочисленным противником, ему следовало использовать любые возможные средства — выведывать планы врага, засылая в его лагерь своих шпионов, вести постоянное наблюдение за дорогами и высотами, осуществлять внезапные нападения на неприятельские тылы и особенно обозы, беспощадно преследовать бегущих, устраивать засады и молниеносные рейды, вступать в ночные сражения.

Ганнибал проявил себя не только как блестящий стратег и непревзойденный тактик, он стал также крупнейшим преобразователем пунийской армии. Его реформа родилась из соображения весьма простого, чтобы не сказать банального: для того чтобы достигать на поле боя максимальной эффективности, необходимо адаптировать имеющиеся тактические наработки к тем войскам, которые имеются в наличии, а не стараться заставить своих солдат действовать по имеющимся шаблонам, результативность которых была доказана совершенно в других условиях.

Поражение, понесенное Карфагеном в первой войне с Римом, сильно ограничило возможности пунийцев привлекать под свои знамена греческих наемников. Поэтому Ганнибал мог рассчитывать на контингенты почти исключительно варварского происхождения. Чтобы получить эффективную силу от в полном смысле слова мешанины диких народов, полагающихся на собственное оружие и собственные воинские традиции, было необходимо позволить им сражаться в таких условиях, где они смогут проявить свои наилучшие качества, комбинируя при необходимости на поле боя различные отряды.

Как греческая гоплитская, так в еще большей степени македонская фалангитская тактика основывали свою эффективность на сплоченности и плотности построения. Но для достижения слаженных действий такой формации требовалось длительное обучение, твердая дисциплина и привычка к владению надлежащим оружием, таким как ударное копье или македонская сариса (длина которой могла достигать 4–5 м)[80]. В то же время варвары, которых могла привлекать на службу африканская республика (прежде всего галлы), предпочитали в качестве основного оружия меч, а не копье, потому что по своей традиции продолжали рассматривать сражение как длительную серию индивидуальных дуэлей.

Даже ливийцы, образовывавшие ядро карфагенской пехоты, которые были вооружены и обучены по греческому образцу, часто не отличались высокой боеспособностью. Поэтому Ганнибал, отказавшись от идеи насильственной эллинизации пунийских войск, которая поддерживалась до этого, в том числе и его отцом, решил дать своим солдатам то снаряжение, которое было для них наиболее привычным. Хотя он и сохранил в некоторых из своих отрядов копье, полезное для того, чтобы противостоять римским триариям, он возвратил меч в качестве главного наступательного инструмента всем контингентам линейной пехоты, в том числе и ливийцам. Тот факт, что после побед при Тразименском озере и Каннах последние заменили свое снаряжение на римское, взяв в том числе и мечи — основное средство ведения рукопашного боя легионеров, — наглядно свидетельствует, что они уже были привычны к обращению с оружием подобного типа. Это определенно было одним из наиболее смелых преобразований, осуществленных Баркидом. Пусть менее мощная и компактная, чем современные эллинистические войска, базировавшиеся на массивном блоке фаланги, его армия на поле боя была намного мобильнее и эластичней их. И действительно, фаланга при всей своей кажущейся непроницаемости обладала определенными недостатками, делавшими ее крайне зависимой от внешних факторов. Во-первых, чтобы сохранить должную сплоченность фаланги, ее требовалось развернуть на ровной местности, что было практически невозможно, когда приходилось вести борьбу с противником, привыкшим сражаться в горах (например, в войнах с испанскими племенами). Во-вторых, фаланга была достаточно уязвимым боевым порядком, поэтому жизненно необходимо было обеспечить эффективную защиту ее флангов, а возможное проседание на каком бы то ни было ее участке могло негативно отразиться на всем построении, ввергая в панику людей, прижатых один к другому и не способных защищаться на короткой дистанции. К тому же задние шеренги, от третьей или четвертой и далее, были вынуждены принимать лишь весьма пассивное участие в действиях первых шеренг, находясь в ожидании возможного замещения павших товарищей; поэтому стоявшие в задних шеренгах бойцы в течение долгого времени были подвержены сильному нервному напряжению, часто бывшему причиной неожиданных и непредвиденных нарушений единства построения. По существу, фаланга (особенно в ее позднемакедонском варианте) была больше приспособлена для того, чтобы вести войну статичную и оборонительную, в то время как пунийцы после превращения Карфагена из приморского города-государства в крупную континентальную державу нуждались в более агрессивных военных инструментах и тактических сценариях.

В результате военных реформ, осуществленных к началу второй войны с Римом, пунийская пехота стала делиться на небольшие тактические подразделения, состав которых неизвестен[81], но которые были более сопоставимы с римскими манипулами, чем со структурными звеньями фаланги. Вероятно, они были образованы по этническому признаку, и каждый из них состоял из представителей одной народности, вооруженных своим традиционным оружием.

Менее связанная с необходимостью поддерживать жесткий боевой порядок, карфагенская пехота была не сильно зависима от природы местности, на которой ей приходилось действовать, а образовывавшие ее отряды обладали очень высокой способностью к маневрированию. Весьма важным обстоятельством было также то, что подобная организация способствовала поддержанию в солдатах их врожденной агрессивности, храбрости и индивидуальных навыков владения своим оружием (намного слабее проявлявшихся в эллинистических армиях).

Это не устраняло того, что перед Барки-дом тут же поднималась проблема принятия трудного решения: самим фактом отхода от традиционной модели, отказываясь от какого бы то ни было массивного блока фаланги и от ее несокрушимой сопротивляемости, он, как представлялось, закрывал для себя всякую возможность проводить охватывающий маневр так, как его задумывали Филипп II и Александр Великий. Однако его