его успели снять в сауне скрытой камерой, ну и это видео попало в интернет.

Я вздохнула, осознавая, насколько по-идиотски всё это, должно быть, звучит для человека со стороны, коим являлся Герман. Однако он ни словом, ни жестом, ни взглядом не дал мне понять, что в этом всём можно отыскать что-то смешное. Просто слушал, не перебивая, а я рассказывала ему всё, и стоны из спальни становились лучшим аккомпанементом к этому повествованию.

— А дальше муж предложил мне продолжать жить так, как жили. Точнее, как жили год, когда я ни о чём не знала.

Усмехнувшись, когда из спальни донеслись совсем уж откровенно наигранные стоны, я снова сделала глубокий вдох.

— В общем, на данный момент резюме такое… нам с Климом больше не по пути. Здесь оставаться я не могу, да и сам видишь… — указала я на гору Сашкиных вещей.

В душе ёкнуло. Особенно жаль было, что Банщиков не гнушался проявлять в отношении собственного сына настолько откровенное пренебрежение и даже вредительство.

— Ты меня порядком озадачила, — сказал Герман, передавая мне ребёнка, который так и продолжал мирно спать. — Я знаю Клима, ну так, совсем немного… Но даже предположить не мог, что он на такое способен.

Звуки из комнаты прекратились, не ровен час здесь могли появиться Клим и Альма. И мне совсем не улыбался тот факт, что эта проститутка увидит моего сына. Словно прочитав эти мысли, Герман предложил:

— Давай тогда сделаем вот что… Забирай то, что тебе нужно, а перекусим дома… У тебя, или у меня. Но за городом. Потом оставишь Сашу Василисе и приедем сюда, чтобы забрать ваши вещи.

Это было очень здравое решение — переехать. Не в загородный дом, где я уже опасалась оставаться по причине того, что даже до врача по записи было далеко, не говоря о каких-то срочных манипуляциях, которые могут потребоваться как сегодня. А в новую квартиру, где мы с сыном начнём новую жизнь. Будем воевать за своё и просто выдохнем свободно.

— Да, хорошо, — откликнулась я, посмотрев внимательно на гору Сашкиного добра и озадачившись вопросом, куда Клим и Альма положили то, что принадлежит мне.

— А! Это ты, моя драгоценная жёнушка! — притворно восхитился Банщиков, появляясь на кухне в одних трусах.

Судя по всему, он был навеселе, а от его осоловевшей, наполненной презрением усмешки, меня тут же затошнило.

— И ты не одна. Уже нашла себе поддержку, — фыркнул Клим, пройдя мимо Германа.

Он покопался в холодильнике, выудил оттуда бутылку шампанского и стал открывать её с самым непроницаемым видом.

— Милый, я в душ! Как избавишься от гостей — приходи! — донеслось из недр квартиры, после чего раздался звук льющейся в ванной воды.

Вернув Сашу обратно Герману, я спросила:

— Подождёте меня у машины, хорошо? Сейчас я найду прорезыватели и приду.

Какое-то время он посомневался, после чего всё же кивнул.

— Хорошо. И если тебя не будет через пять минут, мы с Сашей вернёмся.

Он удалился под насмешливое хмыканье Клима, который всё никак не мог совладать с пробкой от бутылки. Когда же это всё таки случилось, муж принялся наблюдать за тем, как я пытаюсь отыскать в горе вещей то, что мне нужно.

— Ты теперь перекинулась на соседей? Обзаводишься подмогой, ведь скоро в деревне посевная? Или просто зазудело кое-где без мужика? — с ненавистью в голосе поинтересовался Клим.

Знала ли я, что так будет? Да, обманываться в том, что касалось Банщикова и его отношения ко мне после того, что муж узнал, было последним, чем я стала бы заниматься. Но и слышать оскорбления от человека, из-за которого это всё и случилось, не собиралась.

— Ты сейчас общаешься с матерью твоего ребёнка, не забыл? — огрызнулась я, отыскав, наконец-то, новые прорезыватели и первую щётку для Сашки. — А вообще я здесь ненадолго. И скоро вернусь за оставшимися вещами. Только не пойму, где вы храните мою одежду? Да и косметики что-то не вижу, — повернулась я к Климу, на лице которого появилось выражение, полное удовлетворения.

И он ещё не успел и слова сказать, а я уже знала, что услышу.

— Нигде не храним, Тамар… — пожал он плечами. — Как только Аня согласилась переехать ко мне, мы первым делом собрали и вытащили на помойку твоё барахло. Так что можешь посмотреть там. Может, чего-то ещё осталось. А может, снова найдёшь саму себя. Я же умудрился отыскать там себе жену, когда тебя встретил.

Влепить ему пощёчину? А смысл? Как там говорят умные люди? Тебя способно испачкать не то, что исходит из уст другого. А то, что срывается с твоих губ. Что-то вроде того… Так что говоря все эти мерзкие вещи, Клим прежде всего погружал самого себя в грязь, из которой ему уже никогда не выбраться.

— Ой, Климентий… А ты у нас специалист по поискам на помойках. Сначала жену нашёл, как выяснилось, а потом в куче мусора и дерьма решил посмотреть, что ещё валяется и отыскал Альму. Ну просто жук-навозник какой-то!

Поняв, что зацепила Банщикова так, что он вот-вот взорвётся, я решила, что мне пора.

— Не смей такое про неё говорить! — рявкнул он, но мне было уже плевать.

Покинув мужнино «прекрасное» общество, я вышла из квартиры и закончила беседу уже из общего коридора:

— Иди мыться, Банщиков! И рот с мылом не забудь прополоскать. А вечером я вернусь за Сашкиными вещами. Надеюсь, хоть игрушки сына у тебя рука не поднимется выбросить.

Захлопнув за собой дверь, я почти бегом устремилась к Герману и Сашке. Когда же мы втроём вновь устроились в машине и отъехали от дома, Герман посмотрел на меня в зеркальце заднего вида и спросил:

— Хочешь это обсудить?

Я помотала головой. Не стану же посвящать его ещё и в это. Почему-то очень унизительным показался тот факт, что мои вещи просто вытащили на помойку. Я мысленно приказала себе не думать об этом, чтобы не перебирать в памяти, каких ценностей я могла лишиться. И речь шла вовсе не о баночках крема и тюбиках с помадой. И не о кружевном белье. У меня ведь там было то, что напоминало о родителях… и Клим знал, что есть вещички, которые мне очень дороги.

— Хорошо, — ответил Герман и сосредоточился на пути назад.

Я вздохнула и принялась смотреть за окно, чтобы только мысли не возвращались к произошедшему. И чтобы хоть как-то унять ту горечь, которой уже сочилась душа.

А вот от Васьки скрыть всё не удалось. Да и не хотела я молчать в тряпочку,