class="p1">Он вошёл в палату. Медленно, осторожно, как входят в комнату, где кто-то болен, чтобы не потревожить, не напугать, не сделать хуже.

— Я знаю, — сказал он тихо. — Я видел новости.

— Я не могу до них дозвониться, — я говорила, и слова лились сами собой, как вода из прорванной трубы. — Я звонила всем. Маше, Жене, Лере. Никто не отвечает. А вчера... вчера они были на связи. Вчера они звонили из аэропорта, говорили, что ждут нас, что волнуются. И сегодня... сегодня...

Голос оборвался, и я почувковала, как к горлу подступают слёзы. Не те тихие, спокойные слёзы, которые я плакала ночью, глядя на огни города. Другие. Те, что вырываются наружу, когда больше не можешь держать себя в руках. Когда мир рушится, и ты не знаешь, как его удержать.

— Кристина, — Саша подошёл ближе. — Вам нужно...

— Не нужно, — я покачала головой, и голова отозвалась болью, но я её не чувствовала. — Не говорите мне, что нужно успокоиться. Не говорите, что всё будет хорошо. Не говорите, что они найдутся. Я не могу... я не могу это слышать.

Он замолчал.

Я сидела на кровати, сжавшись в комок, и чувствовала, как слёзы текут по щекам, как дыхание становится прерывистым, как паника поднимается всё выше, застилая глаза, перекрывая горло, заполняя лёгкие.

Я не могла дышать.

Я пыталась вдохнуть, но воздух не шёл. Грудную клетку сжало так сильно, что я не могла сделать ни вдоха, ни выдоха. Мир начал темнеть, и в этой темноте не было ничего, кроме страха.

— Кристина, — голос Саши донёсся откуда-то издалека. — Кристина, смотри на меня.

Я не могла. Я не могла смотреть. Я не могла дышать. Я не могла ничего.

И вдруг я почувствовала его руки.

Он обнял меня. Не как врач, не как незнакомец, а как человек, который знает, что такое боль, и который хочет её разделить. Его руки были крепкими, уверенными, и они держали меня так, что я не могла упасть.

— Дыши, — сказал он, и его голос был близко, совсем рядом. — Со мной. Сейчас важно сохранить ясность ума.

Я попыталась вдохнуть, и у меня получилось. Маленький глоток воздуха. Потом ещё один.

— Раз, два, три, — считал он. — Вдох. Задержка. Выдох. Ещё раз.

Я дышала в такт его голосу, и постепенно темнота отступала. Мир возвращался — сначала звуками, потом красками, потом ощущениями.

Я чувствовала его тепло. Чувствовала, как его руки обнимают меня, как его дыхание смешивается с моим, как его сердце бьётся где-то рядом, ровно, спокойно.

— Хорошо, — сказал он. — Молодец. Ещё раз.

Я сделала ещё один вдох. Потом ещё.

И постепенно паника отступила. Она не ушла — она осталась где-то внутри, на дне, но перестала душить, перестала застилать глаза, перестала мешать дышать.

— Я здесь, — сказал он тихо. — Я рядом. Всё будет хорошо.

Я не знала, будет ли хорошо. Я не знала, найдут ли самолёт. Я не знала, живы ли мои подруги.

Но в этот момент, в его объятиях, я чувствовала себя в безопасности.

Впервые после аварии.

Впервые после того, как узнала страшную новость.

Впервые за эти долгие, тяжёлые часы.

Я не плакала. Слёзы высохли, оставив только пустоту и усталость. Я просто сидела, прижавшись к нему, и чувствовала, как его руки обнимают меня, и знала, что в этот момент я не одна.

— Спасибо, — прошептала я, и эти слова были такими маленькими, такими незначительными по сравнению с тем, что я чувствовала.

Он не ответил. Только чуть крепче сжал меня в объятиях, и я почувствовала, как его подбородок коснулся моей макушки.

— Я рядом, — сказал он снова. — Я никуда не уйду.

Мы сидели так, наверное, долго. Я не знаю, сколько времени прошло. Может быть, минута. Может быть, час.

Я знала только одно: впервые за всё это время я чувствовала не только боль и страх.

Я чувствовала опору.

* * *

Когда я наконец смогла дышать ровно, он отпустил меня.

Не резко, не вдруг — медленно, осторожно, проверяя, могу ли я стоять сама. Его руки задержались на моих плечах ещё на секунду, и я чувствовала их тепло даже сквозь больничную пижаму.

— Лучше? — спросил он, заглядывая мне в лицо.

Я кивнула. Слова не шли — они застряли где-то в горле, смешавшись со слезами и страхом.

— Тебе нужно лечь, — сказал он, и в его голосе снова появились профессиональные нотки. — У тебя сотрясение, и такая нагрузка...

— Я знаю, — перебила я. — Но я не могу. Я не могу лежать, когда они... когда я не знаю...

Я замолчала, не в силах произнести это вслух.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его серых глазах было что-то такое, что заставило меня поверить — он понимает. Не просто сочувствует, не просто жалеет, а понимает. Потому что сам проходил через это. Потому что сам ждал. Потому что сам знает, что такое не знать.

— Я понимаю, — сказал он, и эти простые слова прозвучали громче любых утешений. — Но сейчас тебе нужно сохранить силы. Что бы ни случилось, тебе понадобятся силы.

Он взял меня за руку. Его пальцы были прохладными, уверенными, и я почувствовала, как его спокойствие передаётся мне.

— Твои подруги, — сказал он, глядя мне в глаза. — Они сейчас в небе. Или... — он запнулся на секунду, — или они уже там, на месте. Мы не знаем. Но что мы знаем точно? Что ты здесь. Что ты жива. Что ты нужна им. И когда они вернутся, они захотят увидеть тебя здоровой.

— Если они вернутся, — прошептала я.

— Когда, — твёрдо сказал он. — Когда они вернутся.

Я посмотрела на него. В его глазах не было сомнений. Только уверенность. Твёрдая, спокойная уверенность, которая заставила меня поверить.

Может быть, это был обман. Может быть, он просто говорил то, что я хотела услышать. Может быть, он сам не верил в то, что говорил.

Но в этот момент мне было всё равно.

Я хотела верить. Я должна была верить.

— Когда, — повторила я, и это слово прозвучало как обещание.

Он улыбнулся — той самой лёгкой улыбкой, которая делала его лицо живым, настоящим.

— Вот и хорошо, — сказал он. — А теперь ложись. Я принесу тебе успокоительное. Тебе нужно поспать.

— Я не хочу спать, — запротестовала я. — Я должна знать, что происходит. Я должна...

— Ты должна набраться сил, — перебил он. — Новости никуда не денутся. А если ты сейчас свалишься, ты ничем не сможешь помочь. Ни себе, ни им.

Я хотела возразить, но поняла, что он прав. Я чувствовала, как