Я указала на второй пункт.

— «Пункт второй: Внедрение строгого, визуализированного режима дня для Лео, составленного мной с учётом его биоритмов и психологических особенностей». Предсказуемость снижает тревожность. Если ребёнок знает, что за завтраком последует прогулка, а за ней — спокойное занятие, его мир перестаёт быть хаотичным и угрожающим. Вместо того чтобы гасить последствия телепортации, мы устраним одну из её главных причин — фоновую неопределённость.

Он слушал, и гнев в его глазах медленно сменялся чем-то иным. Не принятием. Интеллектуальным сопротивлением, встречающим неожиданно крепкую преграду.

— И кто дал вам право решать, что для моего сына лучше? — спросил он, но уже без прежней ярости.

— Вы сами, — напомнила я. — Нанимая меня. Вы платите не за то, чтобы я слепо выполняла ваши ошибочные предписания. Вы платите за результат. Мои методы, пусть и немагические, уже показали эффективность. И они требуют этих условий.

Я перевела палец на третий, и самый для него, вероятно, неприятный пункт.

— «Пункт третий: Проведение еженедельных рабочих совещаний между мной (Исполнителем) и вами (Заказчиком). Формат: мои отчёты, ваши вопросы. Ваша роль на этих совещаниях — слушать и вносить конструктивные предложения, а не отдавать приказы.»

— Вы предписываете мне, как мне себя вести? — в его голосе вновь забродила ярость.

— Я создаю условия для эффективной коммуникации, — поправила я. — Вчерашняя ситуация показала: ваше прямое вмешательство в момент кризиса усугубляет его. Чтобы мы работали как команда, а не как генерал и пушечное мясо, нам нужны равные, деловые отношения на этих встречах. Вы будете получать полные данные. Я буду получать вашу экспертизу в области магии. Но последнее слово в методах адаптации на текущей неделе — за мной. Иначе это бессмысленно.

Он долго смотрел на мою бумагу, потом на меня. Его взгляд сканировал моё лицо, искал признаки безумия, авантюризма, корысти. Но видел лишь спокойную уверенность и ту самую «тихую» ауру, которая так привлекла его сына.

— Вы понимаете, что просите невозможного? — наконец сказал он. — Снять защиту? Доверить распорядок дня посторонней? И… слушать вас?

— Я понимаю, что предлагаю заменить систему, которая не работает, на систему, которая имеет шанс. Риск — снять часть амулетов. Больший риск — оставить всё как есть и ждать следующего инцидента, который может закончиться трагически. Данные из ваших же отчётов, которые я успела просмотреть в вашей библиотеке вчера, показывают: частота микропроявлений дара (несознательные сдвиги предметов рядом с ним) возрастает именно в часы наибольшего стресса и усталости. То есть тогда, когда его внутренние ресурсы на исходе, а давление амулетов — постоянно. Мы будем снимать это давление, одновременно укрепляя его внутренний каркас через режим и понимание.

Он задумался. В его глазах мелькали цифры, вероятности, страшные воспоминания. Он взвешивал. Свой страх против моей логики. Свою гордость против потенциального шанса для сына.

— Если что-то пойдёт не так… — начал он тихо.

— Я несу полную ответственность в рамках контракта, — завершила я за него. — И вы в любой момент можете его разорвать. Но дайте системе шанс. Хотя бы две недели.

Тишина в кабинете стала почти осязаемой. Где-то за дверью пробили магические часы, отмеряя время мелодичным звоном. Он вздохнул. Это был не просто выдох. Это было сдачей целой внутренней крепости.

— Поправки… приняты, — произнёс он, и слова, казалось, обжигали ему губы. — Но с оговоркой. Каждый снимаемый амулет будет предварительно обследован мной на предмет его истинной функции. И заменён, если это необходимо, на более… мягкий аналог.

— Согласна, — кивнула я. Это был разумный компромисс.

— Режим дня я тоже хочу видеть заранее.

— Естественно. Он будет у вас завтра утром.

— А на совещаниях… — он запнулся, явно борясь с собой, — я буду задавать вопросы. Но не гарантирую, что они всегда будут «конструктивными».

В этом была почти уступка. Почти.

— Вопросы могут быть любыми. Главное — чтобы они были, — сказала я. — Диалог лучше монолога.

Он молча взял оба листа — оригинал контракта и моё дополнение. Придвинул к себе чернильницу. И подписал. Сначала оригинал. Потом, после едва заметной паузы, — мои поправки. Его подпись была резкой, угловатой, но чёткой.

Потом он протянул перо мне. Я подписала оба документа своим ровным, каллиграфическим почерком, который я выработала за годы работы с документами. «Алиса Соколова». Ничего лишнего.

Он взял один экземпляр, я — другой. Контракт вступил в силу.

— Когда начинаете? — спросил он, убирая свой экземпляр в ящик стола.

— Сейчас, — сказала я, вставая. — Первое рабочее совещание и осмотр субъекта. И… снятие первого амулета. С вашего позволения.

Он смотрел на меня, и в его глазах, помимо остаточного шока и раздражения, вспыхнула та самая искра. Неприязненная, вынужденная, но неоспоримая. Искра интереса. Его «система» треснула, и в щель проникло нечто совершенно новое, дерзкое и непонятное. И он, вопреки всему, был заинтригован.

— Проводите мадам в покои Лео, — отдал он приказ слуге, появившемуся в дверях как по волшебству. И добавил, уже глядя на меня: — Я присоединюсь через пятнадцать минут. Для… «обсуждения».

Я кивнула и пошла за слугой. В руке я сжимала свой экземпляр контракта. Не просто трудовой договор. Это была декларация независимости. Разрешение на вторжение в самое сердце его контролируемого мира.

«Пункт 1: Контракт подписан с ключевыми поправками. Пункт 2: Получен ограниченный доступ к объекту исследования. Пункт 3: Начало эксперимента: прямо сейчас. Цель первой фазы: снижение фонового стресса на 30 % в течение недели.»

Дверь в комнату Лео была передо мной. Я сделала глубокий вдох и вошла. Начиналась самая сложная и важная работа в моей жизни. И я была готова.

Глава 14

Особняк фон Адлеров внутри был ещё более подавляющим, чем снаружи. Не то чтобы здесь было темно — магические светильники излучали холодный, безжизненный свет. Но каждый ковёр, каждый портьер, каждый предмет мебели будто был пригвождён к своему месту раз и навсегда. Воздух пахнет воском, старыми книгами и тем самым озоном магической защиты, который щекотал ноздри. Я шла по длинному коридору за всё тем же безмолвным слугой, чувствуя, как десятки невидимых глаз — охранных артефактов или просто портретов предков — следят за каждым моим шагом.

Комната Лео оказалась не детской. Это была комната-сейф. Стены, обитые плотной тканью (звукопоглощающей, отметила я про себя), окна с витражным стеклом, не пропускающим прямой свет, пол, застеленный толстым ковром. Игрушки были, но они стояли на высоких полках, как экспонаты в музее, а не лежали в беспорядке, готовые к игре. В центре комнаты, на низком пуфе, сидел сам Лео. Он был