Они погибли чуть меньше года назад в автомобильной катастрофе. И сейчас иногда казалось, что они уехали в путешествие и вот-вот вернутся. Не то чтобы я их ждал – мне же не десять лет, – но тотального разрыва тоже не ощущалось. Иногда, особенно по вечерам, мне ужасно их не хватало: хотелось позвонить папе и спросить, что он думает о моей игре, попросить его разобрать каждое мое действие до косточек, похвалить, поругать, все что угодно… Или маме, чтобы она спросила, не сильно ли у меня болит плечо, которым я приложил соперника, и напомнила, чтобы вечером после игры я непременно надел шапку. Я сейчас был бы рад просто возможности перекинуться с ними взглядом, не то что поговорить. Но изменить ничего нельзя. Они умерли, и точка.

Голова загудела до тошноты, мне нужно было срочно переключиться, и я спросил:

– С Максом давно разговаривал?

Тим рассмеялся:

– Я тебя понял: хочешь сменить тему.

– Хорошо, когда друзья знают тебя как себя, – в груди чуть отпустило.

– Недавно говорил. Ты видел его статистику? Он сумасшедший. Я уже боюсь его таблицу открывать: есть ощущение, что у меня разовьется комплекс неполноценности.

– Вот точно. Давай и Макса в покое оставим с его голами. Невольно о своих начинаешь думать.

– Расскажи тогда про Швецию, – попросил Тимур.

– Прикинь, Мира здесь, – зачем-то сказал я.

Мы поболтали еще немного, я понял, что отвлекся, и напряжение немного ослабло. Но спокойно я все же себя не чувствовал. Словно мне нужно было что-то обдумать, что-то важное и неприятное, но я делал все, чтобы не пустить эту мысль в сознание.

Добравшись домой, я плюхнулся на диван и стал скролить ленту соцсети, бросив куртку прямо на пол. Наверное, я превращаюсь в зависимого от лайков и восторженных комментариев, потому что их просмотр стал моей ежедневной привычкой.

Хейтерские комментарии тоже попадаются, но их мало. В основном это мужчины, которые обсуждают мою игру. Я не реагирую на диванных аналитиков, мне и без них самокопания хватает. А вот девушкам нравятся горячие фото. Постоянных фанаток, всегда оставляющих несколько слов под каждой фоткой, я уже знаю, иногда отвечаю. Им приятно, мне несложно.

Прокручивая ленту, я вдруг заметил под той самой фотографией, которую вчера показывал девчонкам, новый комментарий на английском: «Не могу понять, с каким богом тебя сравнить. С Тором? От тебя исходит энергия и решительность. Или с Фрейром? Он повелитель гармонии и сексуальной привлекательности».

Ого. Все проблемы мгновенно улетучились. Такого мне еще не писали. Я щелкнул на фото девушки. Она была абсолютно, стопроцентно в моем вкусе: длинные белокурые волосы, фантастическая фигура и привлекательные формы. Лицо мне показалось смутно знакомым, возникло ощущение, что я ее где-то видел, но сколько я ни вглядывался, не мог вспомнить. Наверное, просто показалось. К тому же рядом с ее именем – Линнея Свенсон – стояла иконка синего с желтым крестом флага Швеции. Кажется, у меня появилась первая шведская фанатка, и она была потрясающей. Я просмотрел остальные фотографии в ее профиле, их было немного. Почти на всех она или не в фокусе, или сфотографирована издалека. Вот она на рафтинге, вот смеется в баре с друзьями, вот она на хоккее, а на ее шее шарф «Стокгольмских рысей». Я улыбнулся и написал ей в личку, тоже на английском. В принципе, это единственный иностранный, который я знаю. Сейчас думаю, что не зря столько в детстве занимался с репетиторами, а то не общаться бы мне здесь комфортно с тренером, товарищами и фанатками: «Думаю, нам нужно встретиться, чтобы ты сама выбрала, с каким богом меня можно сравнить». Линнея не отвечала, было видно, что она не в сети, поэтому я отложил телефон в сторону, но приятное чувство предвкушения уже разлилось внутри.

Не знаю, сколько я просидел, прежде чем нашел в себе силы пошарить в холодильнике. Со вчерашнего дня там осталась только недоеденная картошка фри. Она была ужасной на вкус, но я все равно ее проглотил, открыл банку колы и нашел печенье на полке. Завтра нужно заехать за продуктами и нормально забить холодильник. Чтобы отвлечься от отвратительного вкуса еды, я уставился в окно, разглядывая темные силуэты домов с остроконечными крышами, уходящими в черное небо. Фонари освещали улицу, асфальт блестел от влажной мороси. С голых веток вспорхнула птица, и я вдруг понял, что за мысль билась в уголке моего сознания во время разговора с Тимуром.

О нет, только не это.

Но чем дольше я размышлял, тем понятней становилось, что другого варианта у меня нет. Мне было гадко, мерзко и противно, но тем не менее я вытер руки и снова взял телефон.

Роберт:

Я согласен играть роль твоего парня, но у меня тоже есть условие. Во сколько у тебя перерыв завтра в университете? Заеду, чтобы обсудить.

На экране телефона две галки из светло-зеленых стали темно-зелеными, а на верхней части экрана появились точки, означающие, что ответ вот-вот будет напечатан. Но точки то пропадали, то появлялись снова, потом все заново. Я представил Миру, которая от злости стирает снова и снова свой ответ, и почему-то меня это рассмешило. Наконец телефон мигнул.

Мира:

У главного входа в 12:30.

Глава 8

– В девятом веке древнескандинавский язык начал распадаться на диалекты. Один из них сформировался в Норвегии и Исландии, а другой – в Швеции и Дании, – лектор переключил слайды, показав нам величественные северные пейзажи.

Я обернулась: девчонки, Лера и Лена, клевали носом на последнем ряду. Им история шведского языка не казалась увлекательной. Впрочем, как и мне. Я прочитала это самостоятельно уже лет сто назад. От скуки я заерзала, и девушка с розовыми волосами справа от меня улыбнулась, намекая, чтобы ей не мешали.

Собрав вещи, я тихо вышла из аудитории. Спокойно сидеть все равно не получится, а раздражать других не хотелось.

Электронные часы в холле показывали двенадцать. У меня есть еще тридцать минут, чтобы выстроить линию поведения, когда приедет Роберт. Можно было бы подумать об этом вчера, но, когда я получила его сообщение, так удивилась, что чуть не упала с кровати – а точнее, упала бы, если бы в моей каморке без окон было куда падать. Словом, сосредоточиться на стратегии я уже не смогла, потому что умирала от любопытства: почему Роберт решил изменить свое мнение? Я бы руку дала на отсечение, что он не пойдет на это. Он слишком упрям, чтобы просто так сдаться, тем