что? — Гаст посмотрел на меня с внезапным деловым интересом, скрестив руки на груди. — Давай так. Я тебе дам эту телегу и лошадь, старую Бурю, она спокойная, с характером, но послушная. Взамен, когда твоя золотая пшеница созреет, ты отдашь мне десять процентов от урожая. Честно, по-соседски. Устраивает?

Я чуть не подпрыгнула на месте от внезапно свалившейся на меня радости. Лошадь! Телега! Это же решало не только сегодняшнюю проблему, но и кучу будущих! Теперь я смогу и в город поехать, и привезти что-то тяжёлое, да и просто не таскать всё на своей многострадальной спине!

— Да! — почти выкрикнула я, чувствуя, как расплываюсь в глупой улыбке. — Конечно, да! Согласна! Огромное спасибо!

— По рукам, значит, — он широко улыбнулся в ответ и протянул мне свою большую, сильную, в царапинах и мозолях ладонь. Мы пожали руки, и я почувствовала себя настоящей деловой женщиной, заключившей свою первую серьёзную сделку.

Он научил меня запрягать Бурю — гнедую, спокойную кобылу с умными глазами, — я неуверенно забралась на телегу, взяла вожжи, и тронулась в обратный путь. Дорога пролетела незаметно. Я ехала на своей собственной телеге, правила лошадью и везла целое богатство — тёплый, пахнущий жизнью навоз. Ветер свистел в ушах, а сердце пело от восторга. Я уже представляла, как мои ростки, получив такое угощение, взметнутся к небу.

Фенька, увидев это величественное шествие, от изумления даже выронила изо рта пучок сочной травы.

— Ты что, соседа ограбила? — была её первая, неизменно язвительная реакция, когда я с трудом, но торжественно остановила Бурю у калитки.

— Заключила взаимовыгодное соглашение, невежда! — с пафосом объявила я, распрягая лошадь и с любовью глядя на свою телегу. — Теперь у нас есть транспорт! И удобрения! Знакомься, это Буря!

Весь остаток дня я провела, разбрасывая драгоценное удобрение по грядкам и заделывая его в землю, а потом принялась за свой тяжёлый крест — полив. Сорок вёдер воды. Это оказалось даже хуже, чем я представляла. Спина горела огнём, руки дрожали, а ноги подкашивались. Но, глядя на тёмную, влажную, удобренную землю, я чувствовала глубокое, почти физическое удовлетворение. К вечеру я валилась с ног, мысленно прикидывала, во сколько мне обойдётся постройка хоть какого-нибудь журавля для колодца, но была счастлива. Дело, пусть и медленно, но двигалось!

И тут Фенька, всё это время наблюдавшая за моими трудами с видом заправского надсмотрщика, лениво заметила, лёжа в тени сарая:

— А ведь можно ещё круче сделать, знаешь ли? Там, у изгиба реки, ближе к хвойному лесу, травы особые растут. Душистые, сильные, с магией. Местные их для зелий собирают. Если их с этим самым навозом смешать, да настоять… Говорят, от такого удобрения растения не просто растут, а прямо-таки пляшут от счастья. Может, и твоя пшеница до небес взлетит.

Идея мне понравилась. Почему бы и нет? Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багрянец, но я решила, что успею. Я снова, уже на автомате, запрягла Бурю в телегу, с трудом втащила в неё Феньку для компании и в качестве проводника, и мы поехали к реке.

Место и впрямь оказалось волшебным. Воздух был густым и сладким от ароматов незнакомых трав, вода журчала меж камней, а сами растения, казалось, светились изнутри мягким светом в сгущающихся сумерках. Мы с Фенькой набрали целую охапку разных стебельков, листьев и цветов, пахнущих то мёдом, то камфарой, то чем-то совсем неземным. Я уже с восторгом предвкушала, как завтра буду, как настоящая алхимичка, колдовать над своим супер-удобрением.

Возвращались мы уже в почти полной, непроглядной темноте, ориентируясь лишь на скупой свет луны и на память Бури, которая уверенно ступала по знакомой дороге. И вот, когда до фермы оставалось совсем немного, и я уже расслабленно размышляла о ужине и сне, Фенька, сидевшая рядом, вдруг вся напряглась и тихо, но тревожно фыркнула.

— Что-то не так, — прошептала она, её уши нервно дёрнулись. — Чувствую. Пахнет чужим.

Я присмотрелась, вглядываясь в сумрак впереди. И правда, в нескольких десятках метров от нас, у самого края дороги, мелькнула чья-то тёмная, высокая фигура. Она замерла, увидев приближающуюся телегу, а затем резко, почти по-звериному рванула с места.

— Эй! Стой! — инстинктивно крикнула я ей вслед, но в ответ донёсся лишь быстрый, удаляющийся шорох и хруст ломаемых веток.

Холодный, липкий комок страха подкатил к самому горлу. Я дёрнула вожжи, погнала Бурю вперёд, к дому. Сердце бешено колотилось, отдаваясь глухими ударами в висках.

Телега, подпрыгивая на кочках, выкатила на знакомую полянку перед домом. И я застыла, вглядываясь в темноту, пытаясь понять, что же именно вызывает у меня этот леденящий ужас. И тогда я увидела. Мои ровные, такие выстраданные грядки… они были изуродованы. Кто-то прошёлся по ним, методично и с силой вытаптывая всё на своём пути. Моя золотая пшеница, мои светящиеся помидоры, моя морковка, мой лук — всё было сломано, втоптано в грязь, перемешано с землёй. Посреди этого хаоса, этого немого крика, торчали лишь жалкие, побитые, надломленные остатки того, во что я вложила столько сил, надежд и своего упрямства.

Я спрыгнула с телеги и, как во сне, подошла ближе, не веря своим глазам. На земле были отчётливо видны глубокие следы сапог. Кто-то намеренно, со злобой, уничтожил мои посевы.

13

13

Слёзы сами собой потекли по щекам, горячие и горькие. Я упала на колени перед растоптанными грядками и провела рукой по надломленным, ещё зелёным стебелькам.

— Нет… — прошептала я. — Нет…

— Эй, подруга, не раскисай! — рявкнула Фенька, спрыгнув с телеги. — Видела, куда он побежал?

— В… в лес кажется… — я с трудом выдохнула, указывая в сторону тёмного массива деревьев.

Фенька, не раздумывая, рванула в указанном направлении. Я слышала, как трещат ветки под её копытами, как она что-то яростно кричала в темноту. Но через несколько минут она вернулась, тяжело дыша, её шерсть была взъерошена.

— Ушёл, тварь ползучая. Следы теряются у ручья. Гад!

Я сидела на земле, не в силах пошевелиться. Вся моя энергия, вся моя вера, казалось, вытекла вместе со слезами. Зачем? Кому я помешала? Эта ферма никому не была нужна, пока я не пришла!

— Что будем делать? — спросила Фенька, подойдя и тычась мокрым носом мне в руку. Её голос впервые за всё время звучал без намёка на насмешку.

— Не знаю… —