торговлей и пополняли непрерывно растущую, но умаленную в правах прослойку городского демоса. Во время сезонных сельскохозяйственных работ демос мог поставлять и наемных батраков для имений зажиточных землевладельцев. Положение этих работников могло сближаться с положением принадлежавших аристократам земледельческих рабов — покупных или из числа прикрепленных к земле сикулов, поскольку они не были истреблены или прогнаны из страны.

Составленный из позднейших переселенцев-эпойков, а на какую-то часть, может быть, также и из эллинизированных туземцев-сикулов, непрерывно возрастающий числом и, по мере роста города, также и значением, леонтинский демос, конечно же, привлекался государством к несению служб и повинностей: состоятельные горожане — к разного рода выплатам, а простой народ в целом — к воинской службе, хотя бы в качестве легковооруженных или матросов. В то же время демос оставался лишенным активных гражданских прав и не допускался ни к управлению государством, ни к главному его богатству — земле. Очевидное это противоречие должно было возбуждать недовольство простого народа и в какой-то момент привести к напряженности в отношениях между сословиями, не менее острой и чреватой осложнениями, чем это было в свое время на родине колонистов, в Халкиде.

Реконструируемая гипотетически на основании совокупного материала, относящегося к истории колониальной греческой периферии, эта картина в случае с Леонтинами может быть, однако, подкреплена и прямыми свидетельствами источников, тех именно, которые рассказывают об установлении в Леонтинах в конце VII в. до н. э. тирании Панэтия. Свидетельства эти принадлежат двум позднейшим писателям: знаменитому философу, специалисту по теории государства и права Аристотелю и автору сочинения о военных хитростях-стратегемах Полиэну (II в. н. э.). Писатели эти несоизмеримы по своим дарованиям и ученым заслугам, но в чем-то у них есть и сходство: оба, не будучи историками в точном смысле слова, интересовались важными историческими сюжетами, один — развитием государства, другой — становлением военного искусства; и оба, будучи начитаны в исторической литературе, умели выбирать, один в большинстве случаев, а другой по крайней мере во многих, надежные сведения по интересующим их вопросам. В данном случае, в истории с Панэтием Леонтинским, они несомненно опирались на добротную сицилийскую традицию, причем в расчет могут идти Антиох (V в.), Филист (IV в.), а для Полиэна еще и Тимей (рубеж IV–III вв. до н. э.).

Аристотель в «Политике», рассматривая проблему государственных переворотов, дважды упоминает о выступлении Панэтия в Леонтинах. Первый раз случай с Панэтием приводится в качестве примера — наряду с другими и более известными — становления тирании из демагогии: «Панэтий в Леонтинах, Кипсел в Коринфе, Писистрат в Афинах, Дионисий в Сиракузах и другие таким же образом (достигли тирании) при помощи демагогии» (Аристотель. Политика, V, 8, 4, здесь и ниже пер. С. А. Жебелева — А. И. Доватура). В другой раз на случай с Панэтием дается ссылка для подтверждения возможности перемены государственного строя из олигархического в тиранический: «Также и олигархия может перейти в тиранию, как это произошло с большей частью древних олигархий в Сицилии, где олигархия в Леонтинах перешла в тиранию Панэтия, олигархия в Геле — в тиранию Клеандра, в Регии — в тиранию Анаксилая; то же самое и во многих других городах» (там же, V, 10, 4).

Что же касается Полиэна, то у него мы находим целое связное повествование о Панэтии, которое ввиду его очевидной важности приведем здесь полностью: «Панэтий, будучи полемархом во время войны леонтинцев с мегарянами из-за границ страны, прежде всего натравил бедных и пехотинцев на богатых и всадников, поскольку, дескать, эти последние в битвах получают выгоды, а они сами несут множество потерь. Затем, устроив перед городскими воротами смотр, он принялся считать и проверять оружие, а лошадей передал конюхам и велел вести на пастбище. Имея 600 пельтастов, готовых к восстанию, он поручил их командиру довершить подсчет оружия, а сам, словно ища тени, отошел под деревья и убедил конюхов напасть на своих господ. Те, вскочив на коней, устремились на господ и, схватив подсчитываемое оружие, перебили их, лишенных доспехов и безоружных. Пельтасты также присоединились к избиению и, с великой поспешностью устремившись вперед, захватили город и провогласили Панэтия тираном» (Полиэн, V, 47, пер. наш).

Как видим, традиция о выступлении Панэтия компактна, может быть даже лаконична, но вместе с тем весьма информативна. И прежде всего очевидно, что путч Панэтия не только относился к весьма древнему времени, — согласно уже приводившемуся месту из «Хроники» Евсевия, к 609 г. до н. э., — но и вообще, по-видимому, был первым ярким, отчетливым и потому запечатлевшимся в памяти последующих поколений событием такого рода. Евсевий прямо говорит, что Панэтий был первым по времени сицилийским тираном, но и Аристотель, наверное, не случайно каждый раз начинает ряды своих примеров (в цитированных отрывках) с имени Панэтия.

Надо думать, что яркость и отчетливость, способствовавшие закреплению памяти о Панэтии, объяснялись зрелостью формы, в которую вылилось его выступление, своеобразной образцовостью этого события, за которым в традиции стала выстраиваться вереница других, ему подобных. И действительно, классически отчетливой является уже самая исходная ситуация, породившая эту первую в истории Сицилии известную нам политическую коллизию. Леонтины в конце VII в. до н. э. предстают как государство с типичной олигархической, или, как было бы лучше сказать применительно к этому раннему времени, аристократической, организацией. В полисе всем заправляют «богатые и всадники», т. е. такая же, по сути дела, военноземлевладельческая знать, и с тем же или близким обозначением, что и на родине колонистов, в Халкиде. Ей противостоит недовольная и готовая к возмущению масса простого народа — «бедные и пехотинцы», которые привлекаются к службе в войске, но не имеют равной доли ни в дележе добычи, ни в чем другом. Обозначившаяся, таким образом, конфронтация сословий в сочетании с внешними осложнениями (Леонтины ведут войну с соседним дорийским городком Мегарами Гиблейскими) создает условия для авторитетного выступления на авансцену сильной личности, которая развязывает смуту и захватывает власть в государстве.

Далее, показателен сам путь Панэтия к личной власти — он именно являет собою образец для подобного рода восхождений. Судя по всему, Панэтий — выходец из аристократической среды, поправший интересы своего сословия в угоду личному честолюбию. Трамплином к возвышению послужило высокое официальное назначение: как бы ни толковать выражение Полиэна о полемархии Панэтия, — как специальный термин или как более общее, необязательное обозначение должности командующего, ясно, что Панэтий официально возглавлял леонтинское ополчение и этими своими полномочиями злоупотребил. Этому содействовали условия военного времени. Война, несомненно, должна была осложнить и без того напряженную обстановку в Леонтинах, и в то же время, дав возможность отличиться Панэтию, она могла способствовать его популярности и дальнейшему выступлению