сестре Оле, — нет ли чего нового о ней.

На этот раз заснеженный, покрытый огромными сугробами переулок показался ему еще незнакомей, чем тогда, ночью. Дома стали как будто ниже рядом с этими снеговыми горами, выросшими у тротуаров, в палисадниках, за заборами.

Солнце ярко светило в голубом безоблачном небе, все вокруг выглядело радостно, беззаботно, и даже в знакомом подъезде меньше пахло щами и пылью. Но кошками пахло попрежнему. В ответ на стук Петра раздались за дверью шаги, и голос, памятный Петру по осеннему посещению, произнес:

— Кто там?

— Это я — брат Ольги Котельниковой.

— Брата у нее нет.

И почти и точности повторился осенний диалог:

— Как это нет? Я — ее брат…

— Не знаю, не знаю… Кавалеры есть, — знаю… А брата не знаю.

— Да откройте вы! — бешено крикнул Петр, — Я с фронта, мне некогда!

И только, когда Петр, махнув рукой, стал спускаться вниз, дверь распахнулась, и жилец сказал:

— Послушайте, брат!

— Что?

— Входите!

В квартире было очень холодно, от дыхания клубами вздымался пар. Кастрюли и керосинки, стоявшие в коридоре на сундуках, покрылись инеем, а жилец был одет в шубу, в валенки, в какие-то вязаные шерстяные рейтузы, и нос у него посинел от мороза. В Олиной комнате все обледенело, на комоде попрежнему лежала шаль, а на столе нетронутое с осени письмо Петра к Ольге.

— Ольга Сергеевна не приезжала?

— Нет.

Петр помолчал.

«Написать, что ли, еще одно письмо? — подумал он. — Эх, чорт побери, не спросил тогда Олиного адреса у этой противной девчонки».

Он сел за стол, вынул из планшетки бумагу, карандаш и стал писать.

— Ну, как на фронте? — спросил жилец.

— Дела идут.

— Говорят, хитер немец?

— Не хитрее нас с вами.

— Говорят, он нарочно отступает, заманивает… А потом как ударит!

— Кто это вам говорит?

— Знакомые говорят… — неопределенно сказал жилец, — умные люди… Говорят, он в Москву десант высадит? Правда это?

— Послушайте, вы можете помолчать?

Жилец сердито и обиженно забубнил. А Петр запечатал письмо в конверт и сказал:

— Передайте Ольге Сергеевне, что был брат. Ясно? И болтайте поменьше. Никакого десанта не будет! Ясно?

— Ясно, но не совсем, — ответил с достоинством жилец. — Все в жизни бывает!

Петр вышел, жилец запер дверь, открыл Олину комнату и остановился перед шалью. С этой шалью у него были сложные отношения. Как известно, он решил взять себе Олину шаль, едва только немцы возьмут Химки. Химки не были взяты, но он все-таки взял шаль. Потом, когда немцы были отбиты от Москвы, опять положил шаль на место. Теперь, проведав про десант, он окончательно решил взять себе шаль. Однако слова Петра смутили его.

И вот он стоял перед шалью, погруженный в глубокую задумчивость. Взять или не взять? Голова его разрывалась от мыслей.

Петр вышел на улицу. Был новогодний вечер. Не раз в такой же вот новогодний вечер проходил Петр по Москве. Он любил эти праздничные толпы, эти матовые огни среди асфальтовых дорог, гул магазинов, сиреневую пестроту витрин, эту спешку к условному часу — веселое, доверчивое приближение к таинственному рубежу, означавшее нечто новое, скрытое от человеческих глаз, но легкое и светлое, как этот вечер.

Теперь темнота покрывала Москву, магазины были закрыты. Невывезенный снег лежал на площадях. Уличные часы светились синим защитным светом.

Но и таким город был прекрасен. Какая-то великая красота невзгоды, упорства, грусти и силы лежала на нем. Что-то пронзительно-близкое, торжественное и гордое было в этих примолкших, слепых домах. Словно самые эти дома изменились, словно душа их стала жестче, упорней, значительнее и милее, как значительнее и милее становится переживший несчастье человек.

«Какой город! — думал Петр. — Какой прекрасный бессмертный город!»

В этом, безмолвии была сила, в этом мраке была нежная красота, в этой пустынности было горе великого города, та мера молчаливого, гневного горя, которая сама по себе уже залог победы.

«Вот бы художник нарисовал этот вечер, — думал Петр, — вот бы художника сюда! Почему нет художника?»

На телефонной станции было пустовато, удобные отлакированные кресла поблескивали в синем свете. За матовым стеклом сидели телефонистки в шубах и в теплых платках. Слышалась обычная ночная шумная междугородняя перекличка:

— Свердловск, Свердловск! Почему не даете пятнадцать восемьдесят? Абонента нет? Новосибирск! Новосибирск!..

Петру не пришлось долго ждать. Едва он предъявил свой талончик и уселся в кресло, как его вызвали в кабину. Далекий женский голос сердито частил:

— Котельников! Где Котельников? Нет Котельникова. Разъединяю.

— Я тут! — испуганно крикнул Петр.

И сразу же услышал нежный и ясный голосок пятилетнего сына Яшки:

— Я слушаю! Слушаю!

— Яшка! — крикнул Петр. — Это ты, Яшка?

— Яшка, ты меня не узнал?

— Не узнал.

— Что же ты, мой голос забыл?

— Забыл, — недоуменно сказал Яшка.

— Это папа говорит… Папа!

— Папа? Ой, папа!..

Что-то заерзало и завсхлипыпало в трубке, и Яшка тонким и мокрым от слез голосом произнес:

— Где ты, папа? Далеко? Приезжай!

— Приеду, приеду, — сказал Петр, чувствуя, что у него самого слезы выступают на глазах. — Позови маму!

— Мамы нет… Папочка, ну, сейчас приезжай! Сегодня.

— Приеду… Да где мама?

— Она? Папа, она на работе. Ты сегодня приедешь?

«Вот незадача, — досадливо подумал Петр, — в кои веки выбрался позвонить и не застал».

— Яшка, ты что делаешь?

— Я сижу.

— Где сидишь?

— У телефона сижу… Папочка, тебя не убили?

— Не убили, Яшка. Ты-то здоров?

— Здоров. Папа! Ты все на фронте?

— На фронте.

— А тебя не убьют?

— Не убьют.

— И мама говорит — не убьют. А все-таки приезжай!

Помолчали. Петр, тревожась, что время уходит, заторопил:

— Яшка! Еще что-нибудь расскажи. Про маму. Какие новости?

— Папочка, ну, больше никаких новостей нет…

— Ты маму слушаешься?

— Слушаюсь.

— А руки перед обедом моешь?

— Мою, — уныло ответил Яшка.

— Мои и слушайся! — строго сказал отец. — Я скоро приеду.

— Папочка, приезжай! — откликнулся Яшка, и голос его опять стал тонким и мокрым. — Папочка, золотенький, приезжай!..

— Приеду…

— И береги себя… Когда пули летят, ты на землю ложись… И уходи, если бомба взорвется. Уйдешь?

— Уйду.

— И скорей приезжай!

— Приеду. Что тебе привезти?

Что-то затренькало, затрещало в телефонной трубке, и голос телефонистки пробормотал:

— Время истекло. Разъединяю.

— Папочка, подожди! — испуганно крикнул Яшка.

— Разъединяю.

— Ничего не привози! — заплакав, сказал далекий, недосягаемый Яшка. — Только сам приезжай! Не убивайся!

Разговор окончился. Петр вышел из кабины. На улицах было пусто. В морозной мгле мерцали огни светофоров. Куранты на Спасской башне звонко и одиноко пробили несколько раз.

Так встретил Петр новый 1942 год.

* *

Рота Петра была отведена на отдых в село, отстоявшее километрах в десяти от фронта, и бойцы тоже встретили новый год: