звонили, и каждый раз узнавали, что она замужем, — словно сам с собой шутил Замков. — Вы бывали у нее дома?

— Нет, никогда. Это рискованное предприятие. Вернее, было рискованное, теперь-то она вдова, слава богу.

— Придется показать вас девочке-соседке, она даже цвет вашей машины запомнила.

— Неужели?!

— Что вы делали в ночь под воскресенье?

— Дайте подумать... Я был в кафе с подружкой, но это между нами, ведь я женат.

— Я знаю, — сказал Замков.

Эдик со всеми заученными подробностями описал вечер в кафе. Олег Андреевич смотрел на него неподвижно, как бы нарисованными глазами.

У каждого сыщика есть любимые приемы в работе. Олег применял несколько своих, почти неизменно помогавших в расследовании. Так, он не показывал своему собеседнику всех прямых и косвенных улик: пускай погадает, потрудится, пускай не угадает и вляпается на пустом месте. Порой Замков по-товарищески делился с ним заведомо ложной гипотезой и наблюдал, будет ли тот поддерживать эту гипотезу. Невиновный человек вообще не откликается на эту уловку. Зато виновный всячески подсказывает новые детали и порой выдумывает очень тонкие аргументы для поддержки этой ложной гипотезы.

Выслушав рассказ Эдика, следователь разоткровенничался и описал подозреваемому способ убийства и место преступления. Потом почесал голову, растерянно крякнул, пожаловался на упрямое начальство, которое не дает заслуженному сыщику отпуска: на рыбалку съездить.

— Я думаю, это были две женщины, — решительно заявил сыщик. — Криминальный дуэт. Одна — усыпительница, она клофелином сдабривает напитки. Другая — отравительница, она добавила туда яд, чтобы человек долго не мучался. Уснул человек и проснулся уже на том свете. Интересная шутка, только мы отзыва на нее не получим. Наверно, они пришли на дело вдвоем, потому что одной было страшно, мужик-то здоровый. Вам, Эдуард Борисович, не посчастливилось видеть его, какой это был богатырь! Нет, я вам его покажу, хотите заглянем в морг, по блату?.. Не хотите? Ну и зря: анатомический театр! Так вот, одна из губительниц была миниатюрная, а вторая — крупная, следы от ее обуви, вроде мужских, и размер примерно как у вас, однако нас не проведешь: никакой мужик не станет бить свою жертву подушкой от дивана. Никакой, ручаюсь. Это не мужик, это баба, натурально! А мотив убийства — месть, страшная женская месть! Он, допустим, крутил роман с обеими, а они встретились и поклялись отомстить за свои поруганные женские сердца и прочие прелести. Тем не менее надо проверить ваше алиби, Эдуард Борисович. Я предпочел бы раскрывать мужские преступления. Не понимаю женщин-преступниц, теряюсь в напрасных догадках; мне романтического опыта не хватает. Вот вы — другое дело. Вы на моем месте легко справились бы. Ну что, поехали в кафе?

— Сейчас не могу, уважаемый следователь.

— Отчего же? Это недолго, а вопрос важный, — ласково попросил Замков.

— Я понимаю, но надеюсь, что я все же не главный у вас подозреваемый. Так что давайте завтра, а вы пока занялись бы этими женщинами... — бестактно промямлил Эдик.

Он сидел как на иголках, ему не терпелось дать строгие инструкции маме; он не знал, что Олег Замков с мамой час назад уже побеседовал по телефону.

— О, как благородно! — воскликнул сыщик. — Как я вас понимаю! Вы тревожитесь о том, чтобы две мегеры не совершили новое преступление против мужчин. Это в вас говорит корпоративный мужской дух. Вы правы. Мы встретимся завтра. И пригласите с собой именно ту девушку, с которой вы были в тот вечер в кафе.

— А надо ли портить настроение девушке? — скривился Эдик.

— Надо, ради опознания. Официантам легче вспомнить целую сладкую парочку, чем кислых людей поодиночке.

— Но я не могу ее позвать. Она... в общем, случайная девица... которая за деньги.

— Где вы познакомились? Когда?

— В тот же вечер. Она стояла на трассе, я проезжал мимо, — стараясь не прятать глаза, вслух выдумывал Эдик.

Они оба встали, чтобы проститься, но беседа обладала вяжущим свойством.

— В котором часу и где вы ее подобрали?

— На Ленинградке, в шесть, кажется.

— Я впервые встречаю такую безрассудную мужскую щедрость. Снять девушку с почасовой оплатой и повести в кафе, чтобы долгий вечер кормить ее дорогими яствами, угощать напитками с двойной наценкой... — Сыщик глядел на Эдика с неверием и восторгом.

— Не понимаю, для чего вы меня выспрашиваете? Разве это не мое личное дело?! — с ниточкой визга возмутился Эдик.

— Ваше. Сугубо личное. Сугубо. А спрашиваю потому, что у меня такая профессиональная привычка. У некоторых привычка врать. А у меня — спрашивать. Всего лучшего! Да, припомните, отчего в тот вечер и в ту ночь у вас был отключен мобильный номер. Все вам обзвонились, а вы не хотели выходить на связь: обиделись? Или поставили на время другой номер? Прошу ответить, в означенный вечер и в ту же ночь вы пользовались иным телефонным номером в качестве своего, я прав?

Эдуард начал ответ с долгого мычания, потом сказал: нет. Следователь весело засмеялся.

— Такие вещи не требуют долгого вспоминания. Это просто вспомнить, у человека либо нет такой привычки — заменять сим-карту, либо он это делает. Значит, вы не пользовались ни вторым мобильным аппаратом, ни другой сим-картой?

— Нет.

— А на какой-либо номер вам звонила в тот вечер женщина с просьбой о помощи или с жалобой на что-то?

— Нет, не припомню, — сказал Эдик, чувствуя, что земля все менее надежно держит его вес.

— Что ж, до завтра. — Сыщик не протянул ему на прощание руку, он отвернулся.

Эдик поспешил к своей машине. Ступенек не заметил, вроде как скатился с них, и выбежал из проклятого здания, пахнущего казенной судьбой. Олег провожал его взглядом из окна.

Нет-нет, пусть не терпится, но звонить маме Эдик воздержался. Опасность мобильной связи он и прежде видел, но все же недооценил. Сыщик — вот черт какой!

Дома он услышал от мамы о звонке следователя; больше всего следователя интересовало время возвращения сына домой, а также как выглядела бывшая с ним девушка.

— Ну и что ты сказала? — дыханием змеи прошептал сын.

— Сказала, что вы приехали поздно. Девушку я не разглядела, потому что высунулась на секунду, чтобы поздороваться и дать тебе нагоняй за непутевое поведение.

— Молодец, мама! Умница! — Он нервно поцеловал ее, забыв побеспокоиться о том, чтобы у мамы тоже не возникло подозрение; он уже не стеснялся ее, беспокоясь лишь о мнении сыщика.

— Но ты можешь мне сказать, что ты натворил? Что происходит? — взмолилась мама.

— Ерунда. Там человека убили. Я не знаю кого, за что. Меня допрашивают как свидетеля. Этот сыщик сам ничего не понимает, но ищет крайнего. Я не