Анаис, обычная девчонка из пятого класса. Моя мать сидит в тюрьме, всем это известно и всем плевать. Подумаешь, незначительная деталь богатой событиями жизни коллежа.

И вправду чудо…

Флориан

Тысячи звезд на небе,

Тысячи птиц на деревьях,

Тысячи цветков в саду,

Тысячи пчел на цветках,

Тысячи ракушек на пляжах,

Тысячи рыб в морях.

И одна, только одна мама.

С праздником, мамочка!

Я тебя люблю.

Анаис

Воскресенье, 27 мая 2001 г.: грустный День матери

Сегодня День матери. Но нашей рядом нет. Нет мамы, нет праздника. Мы поехали к бабуле Жо, ей позвонили всего раз, как будто у нее осталась одна дочь. Мы очень мило поболтали с тетей Натали по телефону. Она скоро снова приедет (в прошлом месяце они с мамой встретились в тюрьме). Похоже, ей тоже придется сходить в комиссариат. Натали сказала, что использует эту возможность, чтобы увидеться с сестрой. Мы с тетей редко видимся – летом и на Рождество. Жалко, что она не живет рядом с нами. Я люблю ее, мою тетю. Думаю, она тоже всех нас очень любит. Она часто звонит.

Скажем честно – веселиться нам не сильно хотелось. Фло плакал. Я пыталась его развеселить: «Ты молодец, написал красивое стихотворение и послал маме чудесный рисунок. Вот она обрадовалась!» Я ничего не отправила. В моем возрасте милых стишков не сочиняют…

Это чистая правда, но строчки Фло едва не довели меня слез. Мама ведь у нас и правда одна, и это бесценно, но любить человека, запертого в бетонной клетке, очень трудно, вот почему я заплакала над стихотворением о небе, звездах, море, животных и цветах… Маму разлучили с природой. Я думала обо всем, чего она больше не переживет, обо всем, чего сейчас не видит. Она угадывает небо сквозь решетку, через которую и луч света с трудом протискивается. А что насчет всего остального? Ничего. Жизнь мамы – грязные стены, звяканье ключей, скрип дверей, запах пота, немытых тел и хлорки. Природа у нее существует только в воображении. Думаю, она бы многое отдала за букет цветов, их яркость и аромат, за горизонт над морем, прогулку в парке, возможность погладить кота и услышать шум прибоя в раковине… Когда же, когда это станет возможным?!

Папа уже не отвечает «скоро». Он молчит. Иногда пожимает плечами. Потому что не знает. Или знает, но предпочитает не говорить. У него усталый вид и нет больше сил врать.

Марк

На День отца дети побаловали меня за двоих: преподнесли вдвое больше подарков, произнесли вдвое больше нежных слов как единственному имеющемуся у них в настоящее время родителю. Я никогда еще не был так растроган, хотя понимал, что и Анаис, и Фло просто пытаются заполнить пустоту.

Я думал о запертой в камере Катрин. Она всегда старалась, чтобы праздник удался, готовила самую вкусную еду, помогала сыну и дочери заворачивать подарки, придумывала сюрпризы… Не представляю, как она проживает это время, праздники, в которых больше не участвует. Тоскует, конечно, несмотря на свидание в день рождения Флориана, пришедшийся на субботу. День рождения в тюремном помещении, без торта, был еще печальнее, чем обычный будний день. В тюрьму запрещено приносить еду. К счастью, Кэт договорилась, чтобы для Фло в «буфете» купили подарочек, радиоуправляемую машинку.

При встрече с нами Катрин храбрится, улыбается, стараясь ввести нас в заблуждение. Она словно бы приняла свою участь, что иногда кажется мне странным, смирилась и ведет себя с достоинством, без слез. Ее безразличие поражает: можно подумать, что она сдалась, покорилась несправедливости… или считает, что заслужила происходящее. Я моментами сомневаюсь, что трудно объяснить, и немного стыжусь мысли: «А что, если это сделала она?» Я одергиваю себя, говорю: «Ты бредишь!» Хочу рассмеяться, воскликнуть: «Брось, Марк, это же Катрин!» Она и мухи не обидит, ей невыносима одна только мысль о жестоком обращении с животными. И все-таки я в растерянности и не знаю, во что верить.

На кухне я время от времени ловлю себя на том, что упираюсь взглядом в большую банку, где раньше стояли широкие ножи. Она почти пуста. Остались только лопатка, половник, шумовка и давилка для пюре. Самые «безобидные» инструменты. В день обыска их было на порядок больше. Я понятия не имею, сколько у нас ножей, возможно теперь одного недостает… Полицейские забрали все… Зачем? Искать следы крови на лезвиях, зачем же еще! Они ничего не нашли, иначе Дерикур уже сказал бы мне. Неудивительно – Катрин не могла взять один из ножей, совершить ему убийство, вернуться домой, отмыть его и как ни в чем не бывало сунуть в банку к остальным! Это был бы бредовый поступок. И омерзительный.

Сначала я собирался купить новые кухонные ножи, но передумал. Не вижу смысла… Я лишь изредка сражаюсь с курицей и управляюсь с помощью маленького ножика. Кухня не мое поле битвы, там царила и правила моя жена, потрясающая повариха. У меня уровень нулевой. Когда Анаис в духе, она надо мной посмеивается, а Флориан радуется: его реже заставляют есть овощи. Я в этом вопросе проявляю сговорчивость и снисходительность.

Смотрю на опустевший ящик для кухонной утвари и говорю себе: «Катрин не брала один из наших ножей и нового не покупала!»

Наверное, у меня началась стадия отрицания реальности.

Натали

То, чего я опасалась, произошло: меня вызвали в полицию. На разговор. Там поняли, что по свистку я не являюсь, и мы нашли компромиссное решение. Встреча состоится, когда я смогу отправиться в Ла-Рошель. Кроме того, меня попросили пообщаться с некой мадам Дютрей, которой поручено проанализировать личность Катрин. Я воспользовалась случаем, чтобы посетить сестру в тюрьме. Первое свидание вышло очень тяжелым. Потрясенная новым обликом Катрин, я что-то лепетала, путалась в словах, боялась, что нас услышат, и ушла в слезах и фрустрации.

Три момента, три встречи, три причины страшиться. Я проделала путь от Гренобля до Ла-Рошели почти не дыша. Два дня мне было физически больно есть: в желудке поселился страх.

Мама ждала меня дома, в Ла-Флот. Я кинулась в ее объятия. Не уверена, что подобное с нами хоть раз бывало за всю предыдущую жизнь, мы всегда соблюдали некоторую дистанцию. Может, это слишком сильно сказано, но я считала, что меня мама любит меньше, чем Катрин. Она была любимицей. С годами это впечатление усилилось, ведь теперь мама и Катрин