Утеха императоров. Стоит лишь подумать о ней, как слюнки текут. А поскольку полагалось из вежливости оставлять немного еды на тарелке, показывая, что ты уже наелся, — признаюсь, бывало немного досадно отказываться от последних кусочков, таких аппетитных. Я приободрился, когда Мэл перевела мне меню. Тут меня абы чем не накормят!

В конце концов, изучать язык мандаринов не так тяжко, как мне казалось. Если ограничиваться устной речью. Грамотной, разумеется. Скромная Мелисанда утверждает, будто это язык нетрудный, просто совершенно другой.

— Грамматика, Гийом, относительно легкая. Основная синтаксическая структура: подлежащее, сказуемое, дополнение. И никаких спряжений. Неплохо, а? Больше скажу — существительные и прилагательные строго неизменны и в роде и в числе. Сам видишь, как просто! Слова ставят рядом, соблюдая порядок. Вот так, видишь? И наоборот — трудность китайского разговорного заключается в произношении. Тут главное — разница в интонации.

— Иное удивило бы меня! Что ж ты хочешь! Если хорошим тоном считается повысить тон… Так мы весело дальше пойдем!

— Понимаешь, каждый слог произносится на определенном уровне, по шкале от одного до четырех, от самого низкого до самого высокого. Не смейся, это очень важно! Оттенок интонации служит для различения слов.

Тут и всю латынь позабудешь, скажу я тебе! Мэл довела свою улыбку до степени Ultra Bright [5], увидев мои округлившиеся глаза, и продолжала:

— Вот тебе и пример: «ма», сказанное громко, значит «мать», если интонацию повышать — «конопля», если легонько снизить, а потом снова поднять — это будет «лошадь», а если низко и отрывисто — «ворчать». А если тон нейтральный, такое «ма» просто добавляют в конце вопросительной фразы вместо вопросительного знака.

— О’кей. Даже не осмеливаюсь вообразить фразу: «Будет ли моя мать ворчать на меня за то, что я курю коноплю верхом на лошади?»

— Неплохо! Приберегу-ка я это для моих студентов!

* * *

Липен, супруг нашей несравненной кухарки, проникся ко мне симпатией и любезно предложил свозить в Сучжоу, «Восточную Венецию», пока Мелисанда пропадала в своем университете.

И вот мы с ним сели на поезд. Это был опыт… интересный.

Погружение в самую гущу китайской жизни.

Попав сюда, я вдруг понял, что, будь я один, мне бы никак не выкрутиться. Указатели номеров перронов, где черным-черно от народа, табло прибытия и отправления — практически вся информация была только идеограммами, и даже не на пиньинь — транскрипции мандаринского языка латинскими буквами. Глядя на транспортные указатели, невозможно различить, что имеется в виду под этими значками или цифрами: поезд, номер перрона, вагона, пункт назначения или город прибытия. Я почувствовал, что с непривычки так завишу от Липена, словно мальчуган, не умеющий читать. С ним мы разговаривали только по-английски. А мой английский, на котором я говорил очень плохо, был примерно таким же, как и у него. Стоит ли уточнять, что наше общение получилось весьма ограниченным! Of course [6].

Впечатляюще, сколько же любопытных взглядов привлекает здесь иностранец. Очень многие обращались ко мне по-английски или вступали в диалог с моим спутником, стараясь побольше разузнать обо мне, моей стране, моей зарплате, сколько я отдаю за мобильный телефон во Франции… и уж не знаю, о чем еще.

Поезд набит битком. И уж если я говорю «битком» — это значит… «битком»! На скамейках едут стоя! В тамбурах между вагонами не продохнуть! Сидят на полу, тесно прижавшись друг к дружке, и даже в сетках для багажа! Невообразимо. Пронумерованных мест не существует по разумной и простой причине: проданных билетов беспримерно больше, чем посадочных мест! Только теперь я понял, почему на вокзале столько продавцов на миниатюрных складных табуретках! С грехом пополам я продрался сквозь тесную толпу вслед за моим гидом, неловко бормоча «Sorry» [7] и лавируя среди чемоданов, распахнутых хозяйственных сумок, содержимое которых выплескивалось прямо под ноги пассажирам, протянутых рук нищенствующих калек, мусора и нечистот всех родов и усеивавших пол плевков. «Sorry. Sorry». Наконец мы добрались до относительно просторного места — вагона-ресторана, где смогли, присев, выпить пива.

My god! [8]

«На небесах есть рай, а на земле — Сучжоу и Ханчжоу», — гласит знаменитая поговорка. И она не лжет — городок вполне заслужил свою репутацию! Он стоил такого путешествия.

На прогулке по старинному переулку, вдоль каналов, соединенных мостами, украшенными великолепными скульптурами, я с интересом подошел к торговцу тканями. Я выразил восхищение его шелками, втайне рассчитывая разыскать здесь зелено-анисовый мотив карпа — тот самый, с известного нам платья. Я был бы так счастлив подарить такую ткань Мэл. Она заказала бы портнихе такое же, как у прекрасной дамы из Евразии.

Липен поинтересовался, что именно я ищу. Я попытался ему объяснить. Я запутался в своем рудиментарном английском. Плюнув, просто открыл ему фотку, показав на одежду. Он же поднес ее к глазам торговца — и тот с полной уверенностью заявил, что никогда в жизни не встречал такого узора и на таком фоне и что если он вообще существует, то весьма сомнительно, что он китайский. «За границей — может быть, но не в Поднебесной!»

Well [9].

Значит, наш художник не отсюда родом.

А то все было бы уж слишком легко, не так ли?

Это умозаключение я отложил на чердачок своих мозгов и сказал, что покупаю у него в знак благодарности несколько метров старинной ткани цвета киновари, расшитой борющимися золотыми драконами.

Вернувшись в отель, Мелисанда была очень довольна подарком.

Липен, увидев, что я проявил интерес к живописи, стал приводить мне примеры «классической пейзажной школы». Этим он хотел сказать о садах, изображения которых обязательно содержат мостики или иные извилистые переправы, располагающие к медитации, о садах как квинтэссенции всей природы с ее деревьями, растениями, животными, горами и высокими плато. Природа в миниатюре, собранная на предельно ограниченном пространстве.

Мой новый друг на ломаном английском пробормотал, что в Китае художники не изображают фотографически точную картину пейзажа, а скорее стараются выразить то, что под ним таится, то, во что с наскока проникнуть невозможно.

А если картина что-то от нас скрывала?

Я дал увлечь себя и посмотреть несколько выставок, походить по галереям и мастерским. И много раз показывал фото картины. Реакция всегда была одной и той же: это нарисовал не соотечественник. И не спорьте. Может быть, вьетнамец. При этом все соглашались в одном: речь действительно шла о местечке Яншо. А вот это я уже понимал и сам.

* * *

В последовавшие дни мы с Мэл вовсю крутили педали, бороздя Пекин на велосипедах. Повезло еще, что рытвины и