едва он назвался, как лицо его высветилось фонарём прохожего грузчика: Эбенезер сразу узнал эти ясные глаза, порченые зубы и ахнул:

– Генри!

– Николас, – повторил Берлингейм. – Николас Лоу из графства Талбот. Вы путешествуете один, сэр? Насколько я понял, вы были женаты.

Поэт покраснел.

– Я… Я постараюсь объяснить, Генри, когда будет время. Но, Боже, ты же поразил Спурданса не из-за меня?!

– Других причин не было, – сказал Берлингейм. – Мужчина может видеть друга в нужде, но не потерпит друга в кровавой беде. И называй меня Николасом, пожалуйста, потому что меня зовут Николас.

– Какие ужасы он наговорил о тебе и об отце! Мне дурно!

– Нелепая чушь.

Эбенезер покачал головой.

– Но зачем ему лгать? Он же сам заявил, что терять уже нечего.

– Даже если человеку нечего терять, то этого мало для доверия, – ответил Берлингейм. – Особенно если он что-то выгадывает благодаря сему факту.

– Ему нечего и выгадывать, если много теряет, – горько добавил Эбенезер, размышляя о нападении на Спурданса.

– Однако убери все перспективы приобретений и потерь. Тогда, невзирая на то, что твой свидетель имеет в качестве грота Правду, его рулём будет Фантазия, а ветром – изменчивый Случай.

– Значит, ты хочешь, чтобы я думал, будто доверия не заслуживает никто? – спросил Эбенезер. – Сдаётся мне, у такого цинизма имеется мотив!

– То, что святой называет цинизмом, – пожал плечами Берлингейм, – человек светский зовёт здравым смыслом. Факт таков, что доверять можно всем людям, но не в одном и том же. Как я могу препоручить морскому капитану жизнь, но не жену, так я могу положиться на намерения Бена Спурданса, но не на его сведения. Доверять человеку во всём станут только дети, дураки или несчастные, ослеплённые любовью, как бедная Джоан Тост.

Лицо Эбенезера запылало.

– Ты знаешь про мой позор?!

Берлингейм пожал плечами.

– То, что мы не ангелы – это позор человечества, согласен? Что такого стало мне известно, кроме того, что ты – человек, а Джоан Тост – дура, как я и говорил?

– Но я – ещё один дурак! – всхлипнул поэт. – Что, если не любовь к тебе, все эти месяцы закрывало мне глаза на твоё поведение, затыкало уши в ответ на твои же признания и жуткие сообщения других, так расстроило рассудок, что я оправдываю твоё откровенное малодушие?

– Ты веришь этому олуху надсмотрщику, – презрительно сказал Берлингейм. – Почему бы тебе тогда не заглотить ещё и крючок, и подлесок – поверить тем, кто говорит, будто это я свёл Куда с Джейкобом Лейслером и запустил всю цепочку революций? Почему бы не согласиться с теми джентльменами, которые производят меня в главные пособники Папы, или короля Людовика, или Якова Второго, или Уильяма Пенна, или самого дьявола?

– Я больше никому не верю, – ответил Эбенезер. – Не верю ни во что на свете, кроме того, что Балтимор – образец добродетели, а Куд – чистое воплощение зла.

– Тогда я вынужден сделать твоё разочарование полным, – сказал наставник. – Но идём на корабль, а не то уплывёт без нас. – Он направился к гичке «Пилигрима», Эбенезер же замешкался. – Давай, что тебя держит?

Поэт прикрыл глаза.

– То же, что гонит вперёд – стыд и страх!

– Это cantinières[320] всех великих предприятий, и с ними приходится жить.

– Нет, – возразил Эбенезер. – Наш разговор подрезал крылья моей решимости: я не могу бежать в Англию.

– Я тебя и не звал – только в Сент-Мэри-сити со мной, по неотложному делу.

Эбенезер покачал головой.

– Каково бы ни было твоё дело – правое или неправое – меня оно более не касается.

– Твоя сестра Анна – тоже? – улыбнулся Берлингейм. – Именно с ней я собираюсь увидеться в Сент-Мэри-сити.

– Анна в Мэриленде?! Что за новый кошмар?

– Здесь и сейчас у нас нет на это времени, – рассмеялся Генри и повёл Эбенезера за руку к ожидавшей гичке. – Видишь, как «Пилигрим» травит якорь? Смена вод начинается.

Поэт ещё секунду сопротивлялся знакомым, призывным чарам бывшего наставника, но известие об Анне – хотя он допустил, что и оно лживо – было слишком удивительным и интригующим, а потому не могло остаться без внимания. Во время переправы в бухту Эбенезер рассеянно ощупал кольцо, как поступал всякий раз, когда вспоминал о сестре, и с лёгким шоком сожаления ощутил рыбную кость вместо серебра.

«Что теперь делает Джоан?» – подумал он и украдкой опустил кольцо в карман, дабы то не навело Берлингейма на расспросы.

Так как у него не имелось багажа, кроме конторской книги, запись пассажиром на «Пилигрим» заняла считанные минуты. Ко времени, когда на плоском горизонте обозначился солнечный ободок, корабль оставил Каслхейвен-Пойнт по левому борту и устремился в открытые воды Чесапикского залива. Желая и согреться, и не увидеть Кук-Пойнт вновь, Эбенезер настоял на том, чтобы они спустились вниз, и тотчас потребовал сообщить новости об Анне.

– Судя по тому, что ты рассказал в кембриджской таверне, – проговорил он устало, – она приходится близнецом, скорее, Джоан Тост, чем мне. Но если Анна и вправду пересекла океан, то с целью, мне сдаётся, не столь благочестивой, как у Джоан. Что ты узнал о ней, Генри?

– Всё по порядку, – ответил Берлингейм. – Для начала настоятельно прошу тебя называть меня Николасом Лоу. Твоего друга и наставника Берлингейма больше нет, он погиб от собственной руки.

– Нет, Генри, – утомлённо отмахнулся Эбенезер. – Я сыт по горло интригами и притворством. Мне всё равно, как и зачем ты замаскировался.

– Тут дело иное, – упорствовал друг. – Клянусь, что Ник Лоу – моё законное имя. Помнишь, с какой целью я впервые очутился в Дорсете, помимо того, чтобы проводить тебя в Молден? Отыскать Уильяма Смита, который располагает некой частью тайной истории Джона Смита.

– Пресвятая Мария, кажется, минуло лет десять с той поры! Ты хочешь сказать, будто забрал бумаги у твоего приятеля бондаря и по ним выяснилось, что тебя зовут Николас Лоу?

– Не спеши, не спеши, – посмеялся тот. – Всё куда запутаннее. Я ещё не завладел ими, но когда впервые узнал, что бумаги у Смита, то просто из любопытства спросил, какова участь, постигшая сэра Генри Берлингейма в последней части, и, помимо прочего, поинтересовался, упоминаются ли там его потомки. Тот ответил, что, насколько помнит, с Берлингеймом вообще ничего не случилось: Джон Смит каким-то образом исхитрился лишить девственности шлюху-дикарку, и вскоре они оба вернулись в Джеймстаун.

Эбенезер наморщил лоб.

– Какая девственность? В прошлый раз я читал ту часть, которую ты отнял у иезуита, и она кончалась их пленением.

– Это-то и печально, – ответил друг. – У бондаря вовсе не история Смита, а фрагмент «Приватного журнала сэра Генри