вместо глаз были пришиты блестящие кругляшки, и мне всегда казалось, что она смотрит на мир очень внимательно.

— Лео, бери Сэра Валериуса. — Я протянула ему куклу в нарисованных доспехах. — Он должен сказать: «Ваше Высочество, я привёз вам гору сладостей!»

Лео взял куклу очень осторожно, словно она была сделана из тонкого льда, который мог растаять от тепла его ладоней.

— Какие они... сладости? — тихо спросил он, не глядя на меня.

Я замерла с игрушечным чайником в руках. Мои глаза округлились.

— Ты не знаешь? Ну... это когда от вкуса становится тепло и очень-очень радостно... — Я зажмурилась, и перед глазами сразу всплыли высокие золотые залы и бесконечные столы. — Такие пирожные... Белые, как пух из подушки, но только их можно было есть. Мама называла это «взбитые сливки». Они пахли ванилью и таяли на языке, как снежинки, только они были сладкие. Сладкие — это когда ты не можешь перестать улыбаться, пока жуёшь.

Я облизнула губы, почти чувствуя этот забытый вкус. Здешние булочки были сытными, но в них не было того волшебства. Они пахли дымом и солью, а не сказкой.

— Каин говорит, что еда — это сила для мышц. — Лео поднял на меня глаза. — А сахар... он говорит, что от него кровь становится ленивой. Я не знаю, какой он на вкус.

— Когда мы вернёмся домой... — Я решительно придвинулась ближе и схватила его за руку. — Я найду самого главного повара. И прикажу ему испечь тебе торт с тебя ростом! Там будет малина, шоколад и столько сахара, что ты сойдёшь ума от счастья. Ты будешь есть его ложкой, вот так!

Я показала, как нужно зачерпывать воображаемый крем, и Лео вдруг улыбнулся.

— Каин не разрешает мне много играть, — прошептал он, оглянувшись на закрытую дверь. — Если он узнает, что я сижу здесь с куклами...

— Каин, Каин... Вот ты заладил! Не узнает! — Я прижала палец к губам. — Мы спрячемся за воображаемым туманом. Слышал, что папа говорил? Он сделает твоего Каина человеком, и тот перестанет быть таким злым. И тогда ты сможешь играть, сколько захочешь.

Лео снова посмотрел на свою ладонь, став серьёзным. Неужели пытается представить этот таинственный «сахар»?

— А человек... — Он запнулся. — Человек — это тот, кому можно не бояться Тишины?

Я не знала, что ему ответить. Просто взяла Леди Пуговку и протянула мальчику.

— Это тот, кто любит пирожные.

Глава 2. Лео

Я чувствовал себя неуклюжим и лишним среди этих розовых лент и кружев. Леди Пуговка смотрела на меня своими блестящими глазами, и мне было неловко перед ней. Я не знал, как заставить её «хотеть чая», как просила Даниэлла. Для меня кукла была просто вещью — деревом и тканью. Она не дышала, в ней не было той дрожащей искры, которую я видел в людях.

— Дани, — тихо позвал я, когда она в очередной раз попыталась впихнуть Сэру Валериусу воображаемое пирожное. — Я не умею так. Это... это ненастоящее.

Даниэлла надула губы, и маленькое золотистое облачко вокруг неё обиженно всколыхнулось.

— Но это же игра! Ты просто должен представить.

Я вздохнул. Представлять было трудно. Зато я умел другое. Я в который раз оглянулся на дверь — в коридоре было тихо, взрослые всё ещё спорили внизу. Меня учили, что Пустота — это оружие, которое должно поглощать врага. Но когда я оставался один, она казалась мне глиной. Послушной и очень одинокой.

— Хочешь, я покажу тебе по-настоящему? — прошептал я.

Я вытянул руку над ковром и сосредоточился, чувствуя привычный холодок, который заструился по венам, стекая к кончикам пальцев. Пустота не заставила себя ждать. Она вытекла из ладони густой, маслянистой чернотой, темнее любой тени в углу комнаты.

Чернильные капли повисли в воздухе, сплетаясь друг с другом и не касаясь ворса. Секунда — и на ковре задрожал крошечный олень, созданный из чистой тьмы. Я вылепил ему каждую веточку рогов, каждое копытце. Он встряхнул головой и сделал грациозный прыжок, пролетев сквозь лучик света. Там, где он проходил, солнечные зайчики на мгновение гасли.

— О-о-ох... — выдохнула Даниэлла, прижимая руки к щекам.

Я повёл пальцами вправо, и из тени шкафа выскочил лохматый и быстрый чёрный волк. Он пустился в погоню за оленем, они кружили вокруг кукольного домика, бесшумно прыгая через игрушечные чашки. Это был мой способ рассказать ей то, что я не умел выразить словами. О том, как в лесу страшно и красиво одновременно. О том, что темнота не всегда хочет причинить боль.

Затем я создал фигурку девочки. Она была совсем крошечной, но у неё были такие же пышные волосы, как у Даниэллы. Теневая малышка протянула руки к оленю, и тот ткнулся ей в ладонь дымчатой мордой.

— Это... это я? — прошептала Дани, протягивая палец к фигурке.

— Не трогай, — быстро предупредил я. — Тебе будет больно.

Я сжал кулак, и теневой театр мгновенно рассыпался чёрным туманом, втянувшись обратно в кожу. В комнате снова остались только куклы и солнечный свет.

— Дани, только... — Я замялся, а сердце забилось быстрее. — Никому не говори. Пожалуйста.

— Почему? Это же так красиво! Это магия!

— Нет, — я покачал головой, вспоминая суровый взгляд наставника. — Пустоту нельзя тратить на глупости. Если Каин узнает, что я играю с ней... он будет очень сильно ругаться.

Я никогда и никому не показывал этот фокус. Боялся, что если кто-то из взрослых увидит моих зверей, то подумает, что я «неправильный» Жнец. Что внутри меня вместо леденящей Тишины, о которой все молитвы, живёт желание создавать что-то живое, пусть даже оно сделано из тьмы.

— Обещаю! — Даниэлла серьёзно кивнула и даже приложила руку к сердцу, как это делали рыцари в маминых сказках. — Это будет наш самый главный секрет.

Я не успел ничего ответить — дверь в комнату мягко скрипнула. На пороге стояла мама. Её рыжие волосы в лучах заходящего солнца казались настоящим костром, но дымка вокруг — та самая нежная, розоватая пыльца, которую я видел только у неё — сейчас была неспокойной. Она дрожала и тускнела, становясь серой по краям.

— Лео, милый, нам пора, — тихо сказала она.

Даниэлла тут же вскочила, поправляя платье, и