срыв после убийства друга? Или просто не повезло с противниками — попадались те, кто сильнее?

Рунный барьер вспыхнул, отрезая нас от внешнего мира. Знакомое неоновое сияние поднялось стеной, искажая пространство внутри черного круга. В этом призрачном свете черты Алена стали еще более резкими, словно выточенными из белого мрамора.

Мы изучали друг друга долгие секунды. И по выражению его лица — сначала удивленному, затем задумчивому — я понял: его посещают похожие мысли. Он видел то же, что и я — жуткое, необъяснимое сходство, словно мы были отражениями друг друга в кривом зеркале судьбы.

— И где же тебя прятали восемнадцать лет⁈ — внезапно спросил он, и его красивое лицо исказила желчная усмешка.

Голос у него был высокий, звонкий — голос человека, привыкшего к вниманию и поклонению. Профессионально поставленный, с идеальной дикцией. В интонациях сквозило превосходство и едва скрываемое презрение.

— Никогда не видел тебя ни на ристалищах, ни на приемах! Хотя всех отпрысков знатных родов Пскова знаю в лицо! Каждого! От старшего сына князя до последнего бастарда захудалого боярина!

Он сделал шаг в сторону, начиная медленно кружить. Походка была особенной — мягкая, пружинистая, с едва заметным выворотом стоп. Определенно балет. Годы тренировок у станка оставили неизгладимый отпечаток.

— Где прятали, там уже нет! — ответил я, взявшись за рукоять меча. — Пожелания есть?

— Какие пожелания? — он изобразил преувеличенное удивление, вскинув идеально очерченные брови.

— Как сдохнуть хочешь? — я усмехнулся, наблюдая за его реакцией. — Быстро или помучаешься? Могу устроить шоу для зрителей, если желаешь войти в историю этих удовых Игр.

Своим поведением парень уничтожил жалость к себе в зародыше, и я отвечал дерзостью на дерзость. Если он хотел превратить последние минуты жизни в словесную перепалку — его право. У каждого свой способ встречи со смертью.

— Сдохнуть⁈ — Ален запрокинул голову и громко захохотал.

Смех был театральным, наигранным — таким смеются актеры на сцене, изображая веселье для последних рядов. Фальшивым, как все в этом напыщенном павлине.

— Ты это серьезно, бастард? Думаешь, две лишние руны делают тебя непобедимым? Как ты вообще попал на Игры? Твое призвание — корпеть над артефактами в пыльной лаборатории, как это делают полукровки! Или услаждать наивных аристократок в их будуарах! Хотя нет, для второго ты слишком груб!

Я ничего не ответил. Обнажил клинок одним плавным движением и прокрутил его в воздухе, наслаждаясь знакомым свистом рассекаемого воздуха. Идеальный баланс, идеальный вес. Продолжение руки, готовое нести смерть.

— Молчишь? — продолжал Ален, тоже доставая меч. — Правильно! Трудно что-то возразить, когда знаешь — я прав! Посмотри на себя — ни осанки, ни манер, ни воспитания! Сутулишься как конюх, говоришь как мужлан! Деревенщина, нацепившая княжеский титул! Позор для всего рода Псковских!

Лезвие в его руках задрожало от избытка эмоций. Парень явно пытался вывести меня из себя, заставить ошибиться. Старая тактика слабых — если не можешь победить силой, попробуй взять хитростью. Заставь противника потерять контроль, и тогда появится шанс.

Я сделал первый выпад — простой, прямой, без активации рун. Хотел проверить его реакцию, оценить скорость и технику. Клинок со свистом рассек воздух, целясь точно в сердце.

Ален отбил удар с легкостью профессионала. Его движение было идеальным — минимум усилий, максимум эффективности. Клинки встретились с мелодичным звоном, высекая искры. И тут же последовала контратака — серия быстрых уколов, целящих в жизненно важные точки. Горло, сердце, печень, снова горло — молниеносная комбинация, отработанная до автоматизма.

Парень был хорош. Очень хорош. Каждое движение выверено до миллиметра, каждый удар продуман. Техника безупречная — годы тренировок с лучшими мастерами княжества давали о себе знать. Фехтование для него было таким же искусством, как балет — красивым, смертоносным танцем. Если бы не разница в рунах, бой мог бы затянуться надолго.

— Неплохо для бастарда! — прокомментировал он, уходя от моего бокового удара изящным пируэтом.

Движение было настолько естественным, словно он танцевал, а не сражался.

— Но техника грубовата! Рубишь как дровосек! Учился у конюхов? Или сразу у мясников на бойне?

Я промолчал, продолжая атаковать. Постепенно наращивал темп, заставляя его отступать. Пока без рун — чистое фехтование, проверка навыков. И с каждым обменом ударами становилось очевиднее — при равных условиях он мог бы победить. Его техника была филигранной, отточенной до совершенства. Моя — эффективной, но грубой. Он был рапирой, я — тесаком.

— А твоя мамаша? — Ален внезапно сменил тактику, переходя к личным оскорблениям.

Он сделал ложный выпад вправо, заставив меня сместить центр тяжести, и тут же атаковал слева.

— Из какого рода? Или князь Псковский подобрал ее в борделе? В «Красном фонаре» на Торговой площади? Там самые дешевые девки!

Первая трещина в моем спокойствии. Упоминание матери било больно — слишком свежа была рана от ее потери. Ее образ возник перед глазами — красивая, гордая женщина с добрыми глазами и мягкой улыбкой. Она пахла лавандой и свежеиспеченным хлебом. Она пела мне колыбельные. Она ерошила мне волосы, как я потом — младшим братишкам…

Но я сдержался, лишь усилив натиск. Мой меч обрушился на Алена градом ударов — сверху, снизу, сбоку. Он отбивал их с трудом, его дыхание стало прерывистым.

— Не хочешь говорить? — он легко парировал мой выпад и ответил молниеносным уколом, который я едва отбил. — Стыдишься? Понимаю! Наверняка какая-нибудь служанка раздвинула ноги перед пьяным князем! Классическая история — господин позвал погреть постель, а утром выкинул с парой монет!

Вторая трещина. Глубже первой. Воспоминания нахлынули волной. Мать, учившая меня читать. Мать, перевязывавшая мои детские ссадины. Мать, прощавшаяся со мной в последний раз. Она не была служанкой. Она была княгиней Изборской, благородной женщиной из древнего рода.

— Хотя… — Ален сделал обманное движение и полоснул по моему плечу.

Кровь все-таки потекла — тонкая алая струйка по предплечью. Первая кровь в этом бою.

— Может, он взял ее силой? Князья любят развлекаться с прислугой! Особенно с молоденькими! Загнал в угол, задрал юбки и… Классика жанра! А через девять месяцев — ты! Плод насилия! Вот почему тебя прятали!

Что-то оборвалось внутри. Словно натянутая до предела струна лопнула с пронзительным звоном. Перед глазами на мгновение потемнело, а затем мир окрасился в красные тона. Ярость — чистая, первобытная, всепоглощающая — взорвалась в груди, разливаясь по венам жидким огнем.

Руны на запястье вспыхнули сами собой, без сознательного усилия. Четыре маленьких