тем сильнее рождался отклик. Из этого отклика и складывался его собственный имфирион.

Алерик Рассел, до этого молчавший у стены, хмурится.

— Но у них ведь есть свои чувства, — говорит он, переводя взгляд с Рогнара на Эларию, потом на меня. — Они же не совсем безэмоциональные. Тогда почему вообще возникала нужда в человеческих эмоциях, если у них есть свои? Объясните понятнее.

Рогнар кивает, будто именно этого и ждал.

— Чувствовать — это одно. А образовывать из этого имфирион — совсем другое. Имфирион — это энергия. И когда существо поколениями получает ее извне, собственный организм перестраивается. Сначала это кажется удобным. Потом — естественным. А потом свое начинает слабеть, потому что им просто перестают пользоваться.

Алерик хмурится еще сильнее.

— То есть свои чувства у них были, но они уже не давали того, что давали раньше?

— Именно, — отвечает Рогнар, сцепляя за спиной длинные пальцы. — Чувства оставались. Привязанность, злость, страх, верность, боль, желание — все это никуда не исчезало. Ослабевало другое. Способ тела превращать этот внутренний отклик в устойчивый поток имфириона. Когда поколение за поколением опирается на чужой источник, собственный перестает быть главным, потом перестает быть привычным, а потом почти перестает запускаться без сильного внешнего толчка.

Он делает короткую паузу и продолжает:

— Представьте руку, которой человек перестал пользоваться. Она остается частью тела. В ней есть кости, сухожилия, кожа, кровь. Но сила в ней уходит, движения становятся слабее, а через время она уже не делает того, что делала раньше, если ее заново не разрабатывать, долго, мучительно и не всегда успешно. С эридским откликом произошло нечто подобное. Чувства остались частью природы. Способ жить ими как источником силы атрофировался.

Я смотрю на него, не моргая.

— И что ты проверял?

Он на секунду опускает взгляд.

— Возможно ли хоть частично восстановить этот отклик. Может ли эрид, оторванный от человека, усиливать имфирион не за счет поглощения чужого, а за счет пробуждения и удержания собственного чувства.

— И у вас получилось?

Рогнар не отвечает сразу. Пальцы его ложатся на край стола, потом медленно сдвигают один из листов в сторону, будто даже сейчас ему проще сначала упорядочить бумагу, чем собственные выводы.

— Не совсем, — произносит он наконец. — Во всяком случае, не так, чтобы я мог встать перед этим советом и объявить: вот, решение найдено, зависимость разрушена, и древний способ существования эридов возвращен полностью.

Он коротко выдыхает через нос.

— Слишком мало времени. Слишком много поколений прожили иначе. Слишком долго утрата считалась природой, а не утратой. Такому не возвращают целостность за несколько дней или даже месяцев. Но отклик есть, — продолжает Рогнар уже тверже. — Он слабый, неполный, нестабильный, и все же он возникает. Значит, древний механизм не умер окончательно. Он заглушен. Искажен. Ослаблен. Но не выжжен до конца. А это уже больше, чем у нас было до книги Вераны.

— То есть вы собираетесь продолжать? — спрашивает Лисария.

— Да, — отвечает Рогнар без колебания. — Мы продолжим работу.

Валден щурится.

— Мы?

Рогнар переводит на него сухой взгляд.

— Я, Элария и те, кто окажется готов заниматься этим всерьез. Если уж совет сегодня признал, что люди веками ломали эридов в нужную для себя форму, то теперь у вас есть выбор. Либо оставить все как есть и ждать новых войн, либо хотя бы не мешать искать путь назад.

— И ты правда думаешь, что это возможно? — спрашиваю я с надеждой.

— Я думаю, что если отклик появляется даже сейчас, после всего, что с вашим народом сделали люди, значит, это возможно. Не быстро. Не легко. И, вероятно, не для всех одинаково. Но возможно.

Он опускает взгляд на книгу.

— Иного пути я пока не вижу.

Эти слова еще висят в воздухе, когда из-за окон вдруг доносится глухой, протяжный звук горна.

Он режет зал так резко, что сразу все головы поворачиваются к высоким темным стеклам. А в следующую секунду двери распахиваются так резко, что один из летописцев роняет перо. В зал врываются двое стражников, запыхавшиеся, с побледневшими лицами, в распахнутых плащах, пахнущие холодом, дымом и улицей.

— Ваше Величество! — выпаливает первый, едва удерживая дыхание. — На замок совершено нападение!

По залу сразу проходит резкий, живой шум. Кресла отодвигаются. Кто-то встает так резко, что тяжелая скамья скребет по камню. Один из советников бледнеет мгновенно и хватается за стол, другой уже оглядывается, в поисках куда бежать.

Каин поднимается так резко, что трон за его спиной кажется вдруг лишним предметом.

— Всем слушать меня, — его голос перекрывает шум с первого слова. — Те, у кого нет при себе камня безмолвия, остаются здесь. Двери зала запереть. Охрану удвоить. Каждый, кто не собирается вступать в бой, отдает свой камень тем, кому он сейчас нужнее.

Суета вспыхивает мгновенно. Люди поднимаются, кто-то уже вытаскивает цепочки и кольца с темными камнями, кто-то, наоборот, пятится к стене, прижимая ладонь к груди. Младший советник с медной косой, дрожащими пальцами начинает стягивать серебряный браслет и едва не роняет его. Летописцы, побледнев, торопливо сгребают свои записи в стопки и пятятся к дальним лавкам.

— Ваше Величество, это еще не все, — выдыхает второй стражник, хватая воздух ртом, — у внешних ворот... там люди... толпа...

— Сколько? — резко спрашивает Каин.

— Много. Очень много. Они... — он сглатывает, переводя растерянный взгляд с него на меня и на Ривена, — они требуют открыть ворота. Это не просто толпа. Это люди, которыми управляют.

— Вы не должны их убивать, — говорю я быстро, с трудом перекрывая крики советников. — Если ваши лучники сейчас начнут стрелять в толпу, Мирель получит именно то, чего хочет. Она зальет двор вашей же кровью, а потом вложит оставшимся в головы еще больше страха, ярости и ненависти, и к утру у вас под стенами будет уже не город, а братская могила.

Каин смотрит на меня всего одно мгновение, но этого хватает, чтобы я увидела, как внутри него сталкиваются сразу две силы. Король, уже готовый выбрать быстрое и жесткое решение, отрезать угрозу разом, и человек, который понимает цену этой резни. Он сжимает меч так сильно, что сухожилия проступают под кожей, потом резко оборачивается к Теодену.

— Приказ по двору, — командует он так, что стражники сразу замирают. — В толпу стрелять только в