уготован собственный Рай или Ад. Повесть о Веничке объявили культовой, маршрут стал паломническим, даже памятник Веничке на конечной станции Петушки поставили. А самому Веничке за страдания его дозволено было отныне числить себя в демиургах и смешивать любые спиртные напитки в разнообразные коктейли. Кое-где Веничка почитался за святого. Рассказывали, что если ровно в двенадцать часов подойти к памятнику Веничке и трижды сказать волшебные слова «надо вмазать!», плюнув при этом обязательно через правое плечо, то, если желание возникнет сильное и трубы от него будут гореть, из-за памятника выйдет сгорбленная старушка с плетеной сумкой в руках. Старушка эта за справедливую мзду предложит жаждущему стаканчик крепкой самогонки или портвейна, скажем, «три семерки» или божественной «хирсы», а ежели человек этот будет на грани отходняка, то нальет и бесплатно. Только на следующий день надо принести требуемую сумму, положить ее к ногам Венички и сказать громко и внятно: «Нам не до жиру, быть бы, Веня, живу!» После этих сказочных слов сразу все и образуется.

Не зря говорят, что у пьяных — свой Бог. И Бог этот Веничка. Скажем, перепьет кто из безгрешных и в кустах отлежаться задумает, то Веничка его листочками прикроет и взгляд «ментов» в сторону отведет. Выпадет, скажем, такой безгрешный по умату из окна седьмого этажа, так Веничка его в воздухе сам встретит или Ангелов пошлет, но разбиться насмерть не даст. Огонь отведет, жену сварливую к теше отправит, насморк на начальника нашлет, да мало ли добрый Бог может сделать для того, кто в него верит!

— А Стеклотарка? — спросил Севырин. — Я так понимаю, что это место наказания, да? Вон, Кудлатого туда упекли... Это трудовой лагерь для тех покойных мужиков, которых из Рая изгнали?

— Дурак ты, — снова сказал Саморуков. — Тебя как зовут? Александр Николаевич? Дурак ты, Александр Николаевич, больше чем на Санька и не тянешь. Ад это, Саня, Ад!

— И какие там муки народу уготовлены? — не поверил Севырин. — Гвозди в задницу забивают, в смоле варят или серой коптят?

— Я же говорю, дурак, — покачивая головой, сказал Саморуков. — Фантазия у тебя маленькая, настоящих ужасов ты себе и представить не можешь! А вот Рома Кудлатый теперь страдания примет! Трижды себя проклянет, трижды покается, а назад нескоро вернется. Пришествие когда еще случится!

Он попытался взлететь, однако у него ничего не получилось. Оставив попытки, Саморуков сел и пристально посмотрел на товарища.

— Представляешь, — сказал он. — Рома Кудлатый сейчас бутылки сортирует. Тысячи, десятки тысяч бутылок из-под самого разнообразного спиртного и все пустые. Сухие, блин, как песок в Гоби! Ни капельки из них не выжмешь! Вальтануться от такой работы можно! А ведь ему целая Вечность светит!

Видно было, что Стеклотарку Саморуков знал не понаслышке.

Севырин представил себе гиблую Стеклотарку и ужаснулся. Что там говорить, Ад это был, настоящий Ад, о котором и думать не хотелось. Поразмыслив, он решил держаться подальше от неведомого, но оттого не менее опасного Венички.

Но ведь давно уже подмечено, что если ты чего-нибудь опасаешься, то это сразу же и случится.

Дня через три Севырин летел от хлебосольных немцев. В хорошем настроении летел, даже «Лили Марлен» напевал, которой научили его хозяева. И лететь бы Севырину прямо домой на родную Кристалинку, да бес его попутал, не иначе — завернул он к скандинавам, у которых при их сухих законах мечты были изобильными, поэтому сверху даже казалось, что живут они на крохотных островах, омываемых целыми морями разнообразного спиртного. Берег у скандинавов был шведским — любой кусок его вкусом на другой не походил.

У шведов он и увидел невысокого мужика со щуплой волосатой грудью, на которой висела странная сияющая медаль.

Скандинавы к мужику относились с каким-то особым уважением. Сердце обожгло нехорошим предчувствием, но Севырин на это предчувствие особого внимания не обратил и обмер лишь тогда, когда мужик оказался рядом с ним и назвал себя. Сердце застучало, разгоняя по жилам вскипевшую кровь. Господи ж ты, Боже мой! Веничка! Поначалу он и покоситься боялся на своего нового знакомого, чей жестяной голос внушал страх. И стакан у Венички был. Настоящий граненый стакан! Стаканом он зачерпывал из накатывающих на берег волн, выбирая ту, что повкуснее других была, а занюхивал выпитое самым настоящим ржаным сухариком, который он время от времени доставал из настоящей холщовой сумки. Шведы, иностранцы записные, и те лакали напитки, стоя на четвереньках, а занюхивать они, блин, вообще не умели. Не дано им то, что приходит к русскому человеку с рождением!

Собравшись с духом, Севырин посмотрел на соседа и с удивлением обнаружил, что хорошо его знает. Ну, не шибко хорошо, но и шапочным это знакомство было назвать затруднительно. Выпивали вместе однажды и приятственные душе разговоры вели.

— А я вас знаю, — собравшись с духом, стеснительно сказал Севырин. — Мы с вами в Петушках вермут пили.

— Не помню, — сказал Веничка и принялся тоскующе разглядывать янтарное содержимое стакана.

Севырин Веничку понимал, мало ли в Раю тех, кто набивается на тесное знакомство с известным человеком, можно сказать, с демиургом, от которого все твое существование зависит. Но остановиться Севырин уже не мог.

— Вы мне еще тогда рецепт своего коктейля записали, — сказал он. — Сто граммов стеклоочистителя, сорок граммов средства от пота, двадцать пять граммов воздухоочистителя «Хвойный» и пять капель дихлофоса. Дихлофос на голову под ушанку, остальное одним глотком вовнутрь...

— Господи! Санек! — широко открыв глаза и вглядевшись, вскричал Веничка. — Электричка на двадцать три-десять? «Стакан вермута для души, остальное, чтобы трубы не горели»? С прибытием тебя, дружок, я так и знал, что ты в том суетливом мире не задержишься!

После тесных объятий, на которые с завистью взирали иностранцы, давние знакомые выпили. Потом повторили. После хорошей выпивки потянуло на разговоры.

— Изобилие! — кричал Веничка. — Тут классики марксизма-ленинизма были правы, Санек! Главное в построении справедливого бесклассового общества — создание материальной базы! Вот тебе бесклассовое общество! Оглянись, Санек! То, что вокруг тебя, и есть коммунизм. От каждого по способностям, каждому — по потребностям! Изобилие! Веришь, когда осенило, я ночь не спал! А теперь... — Веничка восторженно огляделся. Улыбка у него была ласковая и хорошая. — Главное, еды и выпивки вдоволь. Теперь о духе думать надо. Вы все астральным телом воспаряете, а надо чтобы воспаряли астральным духом! Обеспечь человека необходимым, накорми его, напои, —