тут Юн Хао ласково взглянул на меня, и мысли вмиг разлетелись. Я тут же забыла обо всём на свете.

* * *

В ночь перед свадьбой мать пришла ко мне с костяным гребнем, чтобы передать счастливую судьбу. На окнах дрожали красные тени от бумажных фонарей, которыми украсили все наше поместье. Я сидела перед бронзовым зеркалом, а мать медленно вела гребнем от макушки до самых кончиков волос и приговаривала:

— Первый раз расчёсываю — пусть супруги будут вместе от начала до конца. Второй раз расчёсываю — пусть волосы поседеют на одной подушке. Третий раз расчёсываю — пусть дом наполнится детьми и внуками. Четвёртый раз расчёсываю — пусть богатство и счастье не уйдут за порог.

В зеркале я видела, как по ее щекам текли слезы. Снежная лисица Бай-Бай прижалась к моим ногам, словно прощаясь. Даже Ми-Ми замерла на кровати, чтобы не потревожить нас.

А наутро на меня надели свадебное платье цвета спелого граната. Рукава были столь широкими, что в них могла спрятаться малышка И, длинный подол растянулся по полу на несколько шагов. По облачному атласу летели парные фениксы, вышитые золотой нитью, а тяжелый венец с жемчужными подвесками давил на голову и позванивал при каждом движении.

При помощи служанок я проследовала к алтарю с предками и поклонилась им, прощаясь с родом Ли. Отныне я уходила в чужой дом, где кланяться придется предкам мужа. Затем я поклонилась родителям, братьям и сестрам, что приехали в Линьцзин ради брачной церемонии.

К распахнутым настежь воротам прибыл свадебный паланкин с огромной процессией. Впереди ехал первый принц как представитель жениха, за ним следовали чиновники Ведомства церемоний, охрана и музыканты. На ветру трепетали знамена, под балдахинами покачивались красные фонари, звонко пели суоны, гулко били барабаны. Люди со всей округи вышли полюбоваться свадебным кортежем сына императора и дочери дома Ли.

Мне помогли дойти до паланкина, так как из-под густой красной вуали, закрывающей лицо, я едва могла видеть то, что находилось под ногами. Каждый шаг приходилось делать осторожно, чтобы не наступить на подол, не задеть жемчужные подвески, не уронить себя и честь всего рода Ли перед половиной столицы. Только за занавесями паланкина я смогла на время приоткрыть лицо и вздохнуть свободнее.

До дворца девятого принца путь был недалекий, но мы ехали очень медленно. Я слышала радостные крики людей, звон монет, которые слуги бросали простолюдинам на счастье, поздравления, добрые пожелания.

— Согласия на сто лет!

— Союз, созданный на Небесах!

— Пусть девятый принц и госпожа Ли доживут вместе до седых волос!

Я сидела за алыми занавесями и сама не верила, что этот день настал. Что сегодня я выхожу замуж! Хоть от помолвки до свадьбы прошло всего четыре месяца, я едва вытерпела этот срок. Мне всё казалось, что случится какая-нибудь беда, и моя свадьба вновь расстроится.

От волнения я с самого утра ничего не ела, и в паланкине меня замутило. Ми-Ми побегала по подушкам, сунула нос в угол и вытащила откуда-то маленький мешочек с орехами. Видимо, кто-то опытный со стороны жениха догадался подложить его, чтобы невеста перекусила в дороге и не упала в обморок перед главным обрядом. Мы с Ми-Ми честно разделили орехи и съели их.

Наконец паланкин остановился. Я снова накинула вуаль и дождалась, пока служанки помогут выйти.

У ворот меня ждало новое испытание: надо было перешагнуть через седло. Мама заранее объяснила мне этот обычай: слово «седло» — ань — звучит почти так же, как «спокойствие» и «мир» — ан. Поэтому невеста должна переступить через седло, чтобы в браке было спокойно, а в доме царило согласие. Раньше она перепрыгивала через жаровню с огнем, так что мне повезло, в таком тяжелом и неудобном убранстве я бы скорее подожгла свое платье.

Опираясь на служанок, я подняла подол и преодолела это препятствие. А впереди меня ждал девятый принц. Мой Юн Хао. Правда, из-за вуали я смогла разглядеть лишь алый край его одежды и носки черных сапог. Церемониальный чиновник подал нам красную шелковую ленту: один конец взял жених, второй лег в мою ладонь. Так мы проследовали в главный зал.

Пришло время для главного обряда, после которого мы станем супругами.

— Первый поклон — Небу и Земле! — провозгласил церемониальный чиновник.

Мы низко поклонились.

— Второй поклон — императорскому указу, предкам и старшим!

Обычно кланялись родителям, но император редко присутствовал на свадьбах сыновей, поэтому вместо него мы отвесили поклон его указу и табличкам предков. Жаль, что матушка Юн Хао не дожила до этого дня.

— Третий поклон — супруги приветствуют друг друга!

Я медленно повернулась к девятому принцу, видя лишь его размытый силуэт, и поклонилась.

Отныне Юн Хао и Ли Ялань — муж и жена!

Эпилог

В глубине Запретного города, за красными стенами и запертыми воротами, таился огромный сад, больше похожий на древнюю чащу. Многовековые деревья вздымали ветви высоко к небу, а их толстые корни извивались по земле, словно спящие змеи. Между камней росли драгоценные лекарственные травы. За один такой листок знающие лекари отдали бы десять тысяч лянов и ещё три дня жгли бы благовония перед табличками предков за ниспосланную удачу.

В сердце чащи, на мягком мху, дремал огромный зверь. Тело его было лошадиным, чешуя — драконьей, хвост — бычьим, а копыта — оленьими. Длинные усы едва заметно шевелились, мощные рога отбрасывали тень на мох, а могучая грудь мерно вздымалась в такт дыханию.

Внезапно он открыл глаза и обратил взгляд к югу.

Новая ветвь судьбы наконец перестала быть тонким побегом. Она налилась соком, окрепла и приняла на себя тяжесть главного ствола. Отныне течение времени успокоилось. По крайней мере, на один человеческий век Поднебесная могла перевести дыхание.

Цилинь долго созерцал прежнюю ветвь.

Гнилой отросток — четвёртый сын императора — обманом и интригами взошёл на престол, а затем явился в этот сад, желая сплести свою душу с душой священного зверя. Услышав отказ, тот человек не склонился перед волей Неба, а затаил злобу и вознамерился убить цилиня. Дабы не омрачать начало правления дурным предзнаменованием, он отложил сей гнусный замысел на несколько лет. Лишь ближайший его сподвижник время от времени приходил в древнюю чащу. Он говорил слова, сладкие как мёд и липкие как яд, кланялся до земли, рассуждал о благе Поднебесной, о величии династии и о судьбе, которой следует повиноваться.