усмехнулся, в его улыбке не было ни капли тепла. — Ну что ж, мы сегодня должны оценить этот талант. Вы сыграете для нас.

Последние слова он произнес с особой весомостью, не спрашивая согласия, а констатируя факт. Марк лишь кивнул в ответ. Выбора у него не было.

В этот момент я увидел его — Харро Шульце-Бойзена. Молодой, энергичный аристократ с умными, насмешливыми глазами, он стоял в стороне с бокалом шампанского, наблюдая за сценой с отстраненным любопытством.

Супруги Харро я не заметил поблизости. Наверное, она отошла куда-нибудь, чтоб поприветствовать знакомых.

Это был мой шанс. Взгляды всех присутствующих оказались прикованы к Геббельсу, Магде и Марку, а значит сейчас точно никому нет дела до меня. Самое время, чтоб поговорить с Шульце-Бойзеном.

Пока Геббельс с наслаждением демонстрировал свою власть над Бернесом и своей женой, а заодно показывал всем окружающим, что без его ведома в этом городе не происходит ничего, я тихонечко отступил в тень колонны, сделал вид, что ищу сигареты.

Шульце-Бойзен заметил это движение. Его взгляд встретился с моим. Я еле заметно кивнул, а затем указал головой в сторону балкона. Этого было достаточно. Он узнал меня, вспомнил прошлую встречу во время премьеры и знакомство, которое произошло с помощью его жены. Поэтому, стоило мне двинуться к высокой стеклянной двери, Харо, не торопясь, направился туда же.

Через минуту мы стояли на холодном, застекленном балконе, курили и смотрели на освещенные улицы Берлина. Дождь уже закончился, оставив после себя мокрый, черный асфальт, в котором отражались огни фонарей.

— Прекрасный вид, не правда ли? Жаль, что в будущем все может измениться.– Тихо, по-немецки, сказал Шульце-Бойзен. В его голосе звучала усталая горечь.

— Будущее непредсказуемо, — так же тихо ответил я. — Но вы не совсем правы. Некоторые вещи можно попытаться изменить, не дожидаясь, пока они изменяться сами. Например, если вы истинный патриот свой Родины и желаете для нее самого лучшего. Если вам тяжело видеть, во что превращается Германия.

Шульце-Бойзен резко повернулся ко мне, его усталая насмешливость исчезла, уступив место настороженности.

— Я вас не понимаю.

— Думаю, понимаете, — я сделал последнюю затяжку и бросил окурок в урну, стоявшую тут же, на балконе. — Ваша заинтересованность в делах, которые направлены против действующего режима, мне известна. Я — не враг. Я — ваш друг. Готов предоставлять информацию и координировать действия взамен на такую же услугу с вашей стороны. И заметьте, насколько сильно я сейчас рискую, говоря вам все это. Вы спокойно можете вернуться в зал, а потом донести на меня в соответствующее учреждение. Но я знаю, что вы этого не сделаете. Потому что знаю, кто вы и чем занимаетесь на самом деле. Я понимаю, что конкретно в данный момент вы не дадите никакого ответа. Побоитесь. Но оно и понятно. Я предлагаю встретиться в более спокойной обстановке. Например, у Ольги Чеховой, с которой ваша супруга дружна.

Харро молчал, вглядываясь в мое лицо, пытаясь найти подвох, ложь, провокацию. В нем очевидно шла активная внутренняя борьба. Риск был колоссальным. Одна ошибка — и смерть.

— Почему я должен вам верить? — наконец выдавил он.

— Потому что у нас общий враг. И потому что у меня нет другого выбора, как и у вас. Мы либо будем работать вместе, либо нас поодиночке перемолотят эти жернова. Просто подумайте и приймите приглашение Ольги, которое Либертат получит на днях. А дальше мы с вами уж как-нибудь точно разберёмся.

Харро еще секунду смотрел на меня, а затем коротко кивнул и пожал мне руку. Рукопожатие его было холодным и твердым.

Я, честно говоря, испытал некоторое чувство облегчения. Контакт был установлен.

Мы вернулись в зал, как два малознакомых гостя, случайно вышедшие подышать воздухом.

В зале царила достаточно странная атмосфера. Гости застыли, словно монументы. Все взгляды были устремлены в одну сторону. Туда, где находился Бернес.

Марк стоял на небольшой сцене со скрипкой у плеча. Его лицо выглядело сосредоточенным и спокойным. Он играл. Это была не немецкая маршевая музыка, не патриотический пафос, а что-то глубокое, меланхоличное и бесконечно красивое.

Все присутствующие буквально замерли, стараясь лишний раз не дышать. Даже Геббельс смотрел на Бернеса с крайне одухотворённым выражением лица, забыв о своей язвительности и о том, что вообще-то в этого парня со скрипкой может быть влюблена фрау Геббельс.

Ну конечно же все не могло пройти гладко. В этот момент в зале появился Мюллер.

Он вошел бесшумно, как тень. Его взгляд сначала выцепил меня. Последовал короткий кивок, смысл которого сводился не к желанию поприветствовать, а к намёку:«я тебя вижу, помни об этом».

Затем взгляд Мюллера нашел Геббельса. Штандартенфюрер подошел к рейхсминистру, демонстрируя ледяную, формальную вежливость. Я тихонько, стараясь не привлекать внимания, передвинулся поближе к этой парочке. Есть ощущение, разговор может быть для меня интересен.

— Герр рейхсминистр, — голос Мюллера был тихим, но я стоял достаточно близко и его слова долетели до меня. — Поздравляю с новым протеже. Очень… ностальгический типаж. Напомнил мне одну историю… о некоем Викторе Арлазорове. Вы, конечно, помните это имя?

Геббельс медленно повернулся к Мюллеру. Его лицо стало землистого цвета. Губы плотно сжались. Есть ощущение, господину рейхсминистру сильно не понравился вопрос.

— Что вы хотите сказать, штандартенфюрер? — прошипел он.

— Ничего, герр рейхсминистр. Просто… Есть кое-какие мысли о ностальгических настроениях в вашей семье. Думаю, вам будет целесообразно встретиться со мной на днях. Чтобы… избежать недоразумений.

Это была прямая, неприкрытая угроза. Геббельса буквально заколотило от бешенства. Казалось, еще секунда — и он бросится на Мюллера с кулаками. Но тут музыка смолкла и зрители, очарованные игрой Марка начали приходить в себя.

А потом… в наступившей тишине раздался другой голос. Тихий, с характерным австрийским акцентом. Этот голос прозвучал как удар хлыста.

— Прекрасно. Глубоко. По-арийски.

Вся толпа, включая Геббельса и Мюллера, разом повернулась ко входу. Гости замерли в ошеломленном молчании. От дверей в нашу сторону двигался Адольф Гитлер. А под руку с ним, с легкой, непринужденной улыбкой, шла Ольга Чехова. Она что-то тихо говорила ему, он кивал, и его взгляд был устремлен на сцену, на бледного, застывшего со скрипкой Бернеса.

Эффект оказался просто сокрушительным. Никто не ожидал появления фюрера. Присутствие Гитлера на частном вечере, устроенном Геббельсом — это высочайшая честь, знак исключительного расположения. И то, что он появился под руку с кинозвездой, всеобщей любимицей, придавало происходящему определенный оттенок.

Геббельс, мгновенно преобразившись, бросился к