вызвать в полку незабываемые события, прогремевшие затем на всю армию. А это было действительно так! И об этом я и хочу рассказать сейчас.

Ранним утром под Новый год в наш полк пришли подарки от трудящихся города Куйбышева. Стояли мы тогда под Оршей. Среди подарков особенно выделялся розовый, красиво вышитый мешочек, в котором вместе со скромным домашним печеньем было письмо.

«Дорогой боец! – так начиналось это письмо Наташи Кузнецовой. – Мой папа был летчик, воевал с начала войны, сбил много фашистских самолетов и получил звание Героя. Папа очень любил меня. И вот мы узнали, что нет больше его в живых. Как я буду теперь без него жить? Мама и бабушка все время плачут. Я тоже. Очень прошу Вас: бейте фашистов как можно сильнее… Мстите за моего папу и за все горе, что принесли они на нашу землю.

Наташа».

Эти неровные строчки, написанные дрожащей детской рукой на небольшом листе из школьной тетрадки, до сих пор стоят у меня перед глазами. Это был самый памятный для меня день войны. Маленькая, еще совсем не видевшая жизни девочка-школьница просила нас отомстить за ее погибшего в боях отца.

И этот крик детского, измученного горем сердца воскресил в памяти сотен людей дорогие образы их родных и близких, верящих в то, что никогда не допустят они, эти простые, суровые русские люди того, чтобы враг не ответил за все свои злодеяния, за гибель и мучения миллионов наших людей, за слезы и горе этой девочки-волжанки, которая писала нам о том, что не знает, как же теперь будет жить без горячо любимого отца, который так часто ласкал ее и так много заботился о ней.

Я, как сейчас, вижу искаженные болью суровые солдатские лица, склоненные над этим листком, слышу их гневные слова и клятвы.

…В ту пору несколько дней бушевала пурга. По солдатским землянкам разгуливал со стоном ветер, заваливал проходы, с завыванием врывался в печные трубы, забирался под шинели. Мелкие овражки, лесные и степные солдатские тропы – все замело.

Лес ревел и дрожал. Зимние лесные птицы с жалобными криками неслись над лесом, словно тоже знали о Наташином горе и чем-то хотели помочь ей.

…Письмо Наташи быстролетной птицей облетело все подразделение полка. Первыми прочитали его снайперы, затем остальные солдаты. Передавая его снайперу Рогожину, я сказал:

– В детскую жизнь Наташи вошло непоправимое горе, и ей теперь не хватает душевной теплоты. Ответь ей так, чтобы твое письмо согрело ее сердце. Порадуй Наташу, что отомстишь фашистам. И смотри, какая она умница. Просит мстить не только за отца, но и за весь народ. Обязательно напиши ей.

– Мы коллективно напишем, – утирая платком вдруг повлажневшие глаза, сказал снайпер Васякин.

В этот же день письмо Наташи и ответ снайперов нашего полка появились в экстренном листке, выпущенном дивизионной газетой. Как пламя пожара, перекинулась эта весть в части дивизий и охватила всю нашу армию. Боевой подъем, вызванный письмом, превзошел всякие ожидания.

Это, конечно, было великое дело, но надо сказать, что до этого времени, пока полк стоял в обороне, активно сражались с врагом в основном снайперы, а этого было еще крайне мало. И вот теперь есть более свежий повод направить еще выше благородную ярость на беспощадное истребление фашистов.

Таких форм в обороне было немало, но они стали привычными, и потому следовало придумать что-то новое и действенное, чтобы в каждом, самом малом местном бою гибли на нашей земле не единицы и не десятки, а сотни фашистов. И, как говорили солдаты, чтоб торжествовала русская правда: «За чем придешь – то и найдешь…»

…Не прошло и двух часов после получения письма Наташи, как ко мне в землянку зашли парторг третьего батальона Голубев, комсорг этого же батальона Фокин и командир взвода девятой роты младший лейтенант Семенов. С минуту они молчали, словно не зная, кому же первому начать, но тут неожиданно выступил вперед Голубев.

– Товарищ подполковник, все в батальоне прочитали письмо Наташи. Многие просили начать наступление, а пулеметчик-волжанин Гриднев, предложил на самом высоком месте переднего края поставить черный гроб и написать на нем: «Гроб Гитлеру».

Фашисты, конечно, разъярятся, полезут, а мы их тут…

Все решили, что предложение хорошее, а гроб надо сделать необыкновенных размеров и поставить его на самом видном фашистам и хорошо простреливаемом месте – на западном склоне Безымянной высоты на четырех столбах (это была почти нейтральная зона), а на восточную сторону выставить боевое охранение, лучших стрелков или снайперов.

– Это верно, – поддержал комсорг Фокин, – фашисты полезут: не потерпят, что мы их кумира заранее хороним, но это не все. Если один гроб поставим, они его в два счета разнесут, а вот если над ним еще и портрет Гитлера повесить, уж они стрелять не станут, конечно, будут стараться похитить портрет и гроб разрушить. Подходы к этому «зрелищу» заминировать. Вот и начнется…

Командир полка майор Садковский был так обрадован, что даже воскликнул:

– Замечательно. Молодцы! Тут мы уложим немало фашистов.

И тут же было решено эту идею немедленно претворить в жизнь.

Особенно высокий подъем вызвало письмо Наташи среди снайперов, как будто безутешное горе девочки стало их собственной сердечной болью и тревогой. Никогда еще они не делали таких успехов как в эти новогодние дни, в дни напряженного труда и воинской доблести.

И даже на охоту на фашистов выходили теперь не по одиночке, как раньше, а сразу занимали свыше пятидесяти хорошо подготовленных позиций по всему участку обороны полка.

Провожая снайперов на задание, я не paз наблюдал за оживленным лицом лучшего из них, Рогожина, и думал, как нелегко этому безусому юноше, пришедшему в полк добровольцем после десятилетки и школы механизаторов и начавшему свой жизненный путь не за штурвалом комбайна, а на фронте, со снайперской винтовкой в руках, где на каждом шагу его подстерегали опасности и тяжелые лишения.

Рогожин пришел на фронт по зову сердца, а героическая смерть его однополчанина и друга Солдатова вызвала в нем большую душевную боль и властно требовала беспощадно мстить фашистам.

…Рогожин и его напарник лежали, всматриваясь в передний край немцев. Каждое дерево небольшой рощицы, стоявшее впереди, было под наблюдением. Малейшее движение на передовой и в глубине вражеской обороны настораживало их.

– Все вокруг словно вымерло, – с огорчением промолвил Рогожин. – Вот будет позор, если возвратимся с одним новогодним приветом. Скажут: «Наобещали Наташе, а сами…»

– В случае чего на приманку возьмем немцев, – ответил Орехов, стараясь успокоить друга.

– Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь. Это, брат, как задастся. Следи зорче, а то и сам куропаткой станешь, – отозвался Рогожин.

С запада дул сырой ветер, и горизонт заволакивало редкой поземкой. Орехов внимательно осмотрел восточную окраину видневшейся впереди деревни и недовольно сощурился: видимость ухудшалась, а наблюдение вести надо, сегодня они должны пополнить лицевые счета по истреблению фашистов, и рапортовать Наташе.

В связи с опубликованием письма Наташи в полк и на имя командования дивизии стали поступать письма от солдат других частей и даже соединений армии с заверением выполнить любое боевое задание, лишь бы облегчить Наташино горе. Писем этих было очень много, и все они выражали одно чувство – огромную любовь советских людей к родной земле и одну мысль, одно желание: все перенести, все перетерпеть, но только победить. И все эти письма подкреплялись большими делами… И среди них были скромные, но замечательные подвиги снайперов Рогожина, Васякина и многих, многих других.

Вернемся к нашему рассказу.

Итак, сооружение с гробом и карикатурным портретом Гитлера было установлено. Делалось все это молниеносно в день получения письма от Наташи. Немцы увидели. Мы ждали артиллерийского налета на высоту, на всякий случай оборудовали, кроме окопов, хорошо замаскированные щели, но обстрела не последовало. В чем дело, думали мы с командиром полка.

– Затея эта хорошая, и противник равнодушным не останется к ней, не потерпит такого позора над новоявленным Наполеоном и что-то предпримет, – сказал я.

– Что тут гадать, фашисты ни с чем не посчитаются, чтобы снять этот позор. Приманка наша фашистам дорого обойдется.