– Это уж чересчур! – негодующе вскричал Эбенезер. – Пусть она и шлюха, но супруга Лауреата не будет пасти свиней! Доставьте её сюда!

– Полно вам расстраиваться, – утешила его кухарка. – Сьюзи уже дважды убегала взглянуть, как ваше здоровье, и приготовить свою волшебную расторопшу. Сомневаюсь, что не появится снова.

– Три недели без чувств! Я не знаю, что думать!

– Кошмар святого Христофора[315], дружище, думайте о выздоровлении, – жизнерадостно предложил Соутер. – Тогда, если не убоитесь, сможете сношать госпожу Сьюзен от заутрени до всенощной. Я сообщу вашему тестю, что вы вернулись к жизни, но в полном здравии будете ещё через пару-другую недель. Перемена места свела в могилу многих бедолаг. – Он сложил свои врачебные принадлежности и собрался уйти. – Ах, да, вот вам подарок, Тимми Митчелл оставил.

– Моя тетрадь! – воскликнул Лауреат. Соутер протянул ему знакомый зелёный гроссбух, ныне покоробленный, истёртый и замурзанный в скитаниях.

– Да, вы потеряли её на кембриджском постоялом дворе, а Тим принёс, когда в последний раз прибыл за Сьюзен. Он сказал, что вы, быть может, сложите стихи за шесть-то месяцев отдохновения.

– Ах, Господи, я думал, её украли вместе с одеждой! – Поэт схватил тетрадь, обуреваемый чувством. – Это мой старый и верный друг, конторская книга… единственный!

Оставшись в одиночестве, он нашёл себя всё ещё слишком слабым душою и телом для художественного творчества, а потому удовольствовался чтением сочинений прошлого – все они теперь казались далёкими. По сути, он мог скорее отождествить себя с запятнанной и истрёпанной тетрадью, нежели с такими стихами, как:

Спроси: для Ватаги нашей весёлой

Какие давали в Пути Разносолы?

которые представились инородными, будто их написал кто-то другой. Так как поэт начал с последней записи и добрался до начала, то завершил чтение примечанием для задуманной «Мэрилендиады», составленным, когда в его памяти ещё была свежа аудиенция у лорда Балтимора (то есть – Берлингейма): «Достоинства МЭРИЛЕНДА не имеют равных, – так там говорилось. – Его Жители в высшей степени благородны; их Воспитание бесподобно; Места их Проживания великолепны; его Таверны и Постоялые Дворы предельно приятственны и удобны; его Поля изобильнейшие; его Суды и Законы в высшей мере величественны; его Торговля процветает, etc., etc.». Примечание было подписано рукой Эбенезера: «Э. К., Джент, Пт и Лт Мда».

Он снова лёг и закрыл глаза; небольшое усилие, сделанное при чтении, вызвало пульсирующую головную боль. «Ну и ну! – сказал он себе. – Чего стоит это лауреатство?! Здесь одни мошенники с извращенцами, притоны и бордели, лихоимство и малодушие! Какая слава в том, чтобы воспевать такую клоаку?!»

Чем больше Эбенезер размышлял о своих злоключениях, тем больше его печаль пропитывалась гневом, пока спустя какое-то время он, несмотря на усталость, не вырвал из гроссбуха все морские стихи и, пользуясь предоставленными хозяином пером и чернилами, не написал на чистом листе следующее:

Измена, Рок, пустой Кошель,

С родных Полей гоним взашей,

В Беде, какой Пандора не знавала,

Оставил я вдали родные Скалы.

Проклятьем беззаконным связан,

Проститься с Миром старым я обязан.

Едва были написаны эти строки, как фантазия наполнилась непрошеными новыми, и поэт, пусть не был достаточно крепок, чтобы их записать, замыслил там и тогда эпохальный проект, который займёт его в грядущие недели – вполне возможно, последние на земле, если он не изыщет способа вернуть поместье. Лауреат, как и планировал, опишет в стихах путешествие в Мэриленд от начала и до конца, но, будучи столь далёк от создания панегирика, высечет Провинцию плетью гудибрастика, как шлюху у позорного столба, распишет все её непотребства и выставит напоказ каждую ловушку, приготовленную для доверчивых, неосторожных, невинных!

«Быть может, моя потеря станет наукой другим, – подумал Эбенезер мрачно. – Но погоди-ка…» Он вспомнил подробности издевательства над ним со стороны команды «Посейдона», поругание «Киприды», свинью Берлингейма и прочие неприличные детали своего приключения. «Это никогда не напечатают».

Поэт погоревал, так как подобная мысль подразумевала жестокий парадокс: сама злокозненность деяний оберегает исполнителей от мести, свершаемой через огласку. Но вскоре он усмотрел способ обойти сие затруднение.

«Я создам вымысел! Сам буду, допустим, фактором… то бишь торговцем, который прибывает в Мэриленд по делу, будучи всей душой расположен к этому краю, а его мошенническим путём лишают товаров и собственности. Я перекрою все мои невзгоды в согласии с сюжетом и лишь самую малость изменю, чтобы прошло в печать!»

Фабула мгновенно развернулась в его воображении, и поэт быстро набросал её в прозе, пока не ускользнула. Сию секунду он больше уж ничего сделать не смог; истощённый старанием, Эбенезер несколько часов проспал без сновидений. Однако, когда пробудился вновь, картина осталась чёткой, и сверх того – на ум с готовностью начали приходить гудибрастики, в которых он собирался её преподнести. Лауреат не мог дождаться, когда начнёт их компоновать: как только он достаточно окреп, то сразу покинул постель, но лишь потому, что работать за письменным столом было удобнее; там он проводил день за днём и неделю за неделей, слагая свою длинную поэму. Эбенезер ценил собственное время, потому давал отпор любопытству и случайному вниманию со стороны Смита, Соутера и кухарок; он требовал и – не без удивления – получал еду к своему столу, а комнату покидал лишь для оздоровительных прогулок на позднем октябрьском и ноябрьском солнышке. Из головы его на время выветрились все мысли о самоубийстве – как, с другой стороны, и все мысли о возвращении имения. О Генри Берлингейме не было слышно ни слова, но это не тревожило его и даже не интересовало. Когда спустя неделю или десять дней после выхода Эбенезера из комы в Молдене вновь появилась его законная супруга Сьюзен Уоррен, он коротко поблагодарил её за уход, но, хоть из разговоров кухарок и понял, что по указанию Митчелла и Смита она сделалась проституткой исключительно для индейцев, не опротестовал ни её занятия, ни возвращения в Молден с одной стороны, а также не стал стремиться к признанию их брака недействительным с другой.

Само же имение день ото дня всё откровеннее превращалось в игорный дом, таверну, бордель и опиумный притон: Сьюзен доставила из графства Калверт коричневые пузырьки, а Мэри Мангаммори – которая, как узнал поэт, прежде противилась попыткам Митчелла втянуть её в свою организацию – въехала в дом со всей непотребной свитой и приняла должность мадам. Каждую ночь дым стоял коромыслом: плантаторы съезжались со всего Дорсета в фургонах, а по воде – ещё