будто кто плеснул молоком. Громов на какое-то мгновение забыл, зачем он здесь, но из-за угла выскочил человек, в котором он узнал нелепого парня, встреченного на улице.

— А, начальник… — покровительственно произнес тот. — Ну давай еще раз знакомиться? Бери лапу. Бери, бери, раз протягивает Лешка Чупров!

Рука его повисла в воздухе.

— Ступай домой! — строго приказал Громов.

— Мне с тобой покалякать надо…

— Если что надо, завтра приходи.

Чупров потянулся к ружью. Громов напрягся, готовый прыгнуть. Но Чупров поправил ремень и продолжал:

— Говорят, ты приехал, чтобы село изничтожить? Ты мне поручи, я все по бревнышку разнесу. Ненавижу!

— Обойдемся без тебя, — холодно ответил Громов. — Топай домой. Отдыхай и нам не мешай. Или я с тобой буду по-другому разговаривать.

Чупров медленно, будто это движение требовало большого усилия, повернулся.

— Ладно, уговорил, пойду. — Обернувшись, он спокойно сказал Стрельцову, стоявшему у двери: — Привет, Иван Иванович. И спокойной ночи.

— Какой-то шут гороховый! — проворчал Громов. — Наглый тип! И что ты его боишься, Иван Иванович? Он же тебе едва до плеча достает.

— Я не боюсь, связываться не хочется.

— Дождетесь, пока впрямь что-нибудь серьезное сотворит! — с досадой сказал Громов. — Ну ладно, пойдем спать. А этого в Тигиль отправь, в милицию.

II

Семен Кузьмич проснулся чуть свет — замучил кашель, да и стариковская бессонница не давала долго находиться в забытьи. На душе было скверно, не хотелось вставать, шевелиться. Каждый новый день для него начинался трудно, с желания исчезнуть, не думать, не мучиться. Но это бывало только первым ощущением. Потом, через минуту-другую, он как бы мысленно втягивался в жизнь, в нем пробуждалась привычка к существованию, деятельности. Сегодня тяжелей было, чем всегда: вчерашний разговор с Громовым нарушил обыденные заботы, которые служили ему твердой опорой. Чувство своей ненужности расслабляло, лишало последних сил.

«Эх-хе-хе, что теперь будет? — вздохнул Сальников. — И Толька, паршивец, не пишет». Вспомнив сына, служившего в армии, Семен Кузьмич осердился на самого себя: «Как это никому я не нужен! А Толька разве чужой человек?»

Он закурил дешевую сигарету, серый дым поплыл по комнате. Семен Кузьмич чуть взбодрился, начал прикидывать, как ему на собрании речь держать. Вчера допоздна сидел, занимался подсчетами — цифры получились убедительные, но поймут ли односельчане, задумаются ли? Сейчас только от них зависит, быть ли Кахтане и звероферме.

Мерно качался маятник ходиков, звуки громко отдавались от стен, как в нежилом помещении. На жестяном циферблате изображена лукавомордая кошечка, которая безостановочно водит глазами туда-сюда, будто свысока насмехаясь. Лет пятнадцать назад жена купила эти ходики в райцентре, и с тех пор они исправно показывают время. Забарахлят — прочистишь нехитрый механизм, смажешь, и вновь отсчитывают минуты, часы, дни. Нет им износу.

Сальников бросил окурок в консервную банку, встал, натянул штаны. На кухне ударил несколько раз по соску умывальника, плеснул в лицо воды. Заржавела посудина, не сразу поддается. Вообще все в хозяйстве запущено. И времени не хватает, и желания прибираться особого нет — подумаешь, к чему порядок, для кого, и руки опускаются.

Сейчас бы горячего поесть, чайку крепкого выпить, да не станешь же печку из-за такого пустяка растапливать! Вскрыл банку тушенки, неохотно пожевал, отрешенно глядя на фикус, стоявший в жестяном ящике из-под масла. Толстые листья покрыты давнишней пылью, и Семену Кузьмичу показалось вдруг, что растению трудно дышать, что оно укоряет его за невнимательность. Остро вспомнилось Кузьмичу, что нет жены и никогда не будет… Аня выращивала зелень, чтобы ему больше кислорода было. Для него как-то купила целый ящик масла, с медом, молоком разводила, кусками заставляла есть. Дескать, полезно, легкие у него слабые. И правда, почти не хворал тогда.

Он взял тряпку, смочил ее, начал протирать листья, сразу жирно заблестевшие. Однако тревога не дала закончить дело. «С мужиками надо загодя потолковать, мало ли что…» — думал он, поспешно укладывая в старый женин платок продукты. Нет резона среди дня заходить домой, время рабочее терять, да и лучше у костра обедать.

От дома до клуба — лишь улицу наискосок перейти. Утро было свежее, над тундрой поднимался туман, блестела роса на траве, слышно было, как внизу шумит перекатами река. Снова день выдастся жарким и ясным.

На крыльце сидело уже несколько человек, и поодаль расположилась кучка коряков. Кузьмич поздоровался, закурил. Мужики были в основном из бригады косцов — одежда местами выгорела, словно мукой пересыпана. Рассуждали о погоде, о заготовке сена. Сальников выжидал, чтобы повернуть разговор на серьезное. Вклинившись в паузу, сказал:

— Благодать тут у нас, а не место. Где еще такое найдешь? Река чистая, трава выше пояса, лес хороший рядом. Переселят в Седанку, там что? Пустынь, мокрая тундра да сопки лысые. Вот я и говорю, не ликвидировать звероферму, а расширять надо. Тогда село не будут рушить.

— Оно так, — неопределенно согласился пожилой мужик Чикишев, расчесывая пятерней жесткие волосы. — Да сверху виднее. Мы тут что можем сказать? Эх, отзаседать бы скорее, да и косить!

Семен Кузьмич возмутился:

— Мир — большая сила, против него не попрешь. И Громов сказал: «Если собрание будет против…» Не чужой дядя должен решать, а мы сами, нам ведь жить!

Чикишев насмешливо посмотрел на него:

— И чего волнуешься? Нам как скажут, так и сделаем. У кого дом хороший, так не бойся, перевезут. Не бросать же добро. Хуже нигде не будет, шибко уж заработки стали низкими.

— Эх, народ, народ! — сокрушенно пробормотал Кузьмич и решил помалкивать пока, не растрачивать запал на каждого человека в отдельности.

Постепенно собралось человек сорок колхозников. Семен Кузьмич бродил среди людей, пытливо всматривался в лица, прислушивался к разговорам. О собрании, о судьбе села никто не заикался, беседовали о своих обычных делах. Уныние все больше и больше охватывало Сальникова.

Открыли дверь клуба. Некоторые сунулись внутрь. Большинство осталось на улице. Не хотелось от солнышка и утренней свежести забираться в нежилую сырость и полумрак. Подошли Громов и Стрельцов. Громов начал обходить людей, здороваясь с каждым за руку, а Стрельцов громким голосом пригласил:

— Заходите, товарищи, пора начинать!

Сальников сел с краю, в третьем ряду. Со свету с трудом различал ряды сколоченных стульев, овальные портреты по бокам сцены, над ней полоску кумача. Иван Иванович Стрельцов оборудовал сцену для собрания — притащил стол под красным сукном, пододвинул трибуну, водрузил на нее пустой графин. В кирзовых сапогах, полувоенной гимнастерке, он двигался нерасторопно, стесненно, и Семену Кузьмичу жалко стало его, солидного, с глубокими залысинами, занимающегося, как мальчик на побегушках, несерьезным делом. Одежду какую-то нелепую натянул, будто в голодный год. Перед Громовым прибедняется, что