Вернулся к своему столу. Через четверть часа уже громко переговаривался с Костей через весь зал насчёт линейки, и в зале снова шла обычная жизнь.

* * *

Домой Аркадий вернулся после шести. В коридоре общежития пахло готовкой с кухни, из-за чьей-то двери тихо шло радио, медленное и чуть гнусавое. Он бросил пиджак на спинку стула, опустился на кровать.

Сидел без лампы.

За эти шесть недель он стал кем-то третьим. Не тем, кем попал сюда — растерянным, идущим на ощупь, прячущим глаза от собственного отражения. И не Аркадием-тихоней, которым тело было до него. Кем-то между, или кем-то новым — в нужный момент эти варианты неотличимы, и это, наверное, и есть ответ.

Светлана видит «другого». Пашка чувствует «другого». Черток — другого в профессиональном смысле. Калинкин, вероятно, тоже что-то фиксирует из своего кабинета за матовым стеклом. Он не мог стать прежним Аркадием — не умел и не хотел. Только цена этого «не прежнего» проявлялась теперь в этих взглядах, в паузах, в пашкином «ну. хорошо», которое каждый раз было чуть более нейтральным, чем раньше.

Под матрацем лежало письмо от матери. Пришло в четверг, прочитать руки дошли только сейчас. Мать писала про Лялю, про отца, про погоду в Костроме. «Береги себя. Одевайся по погоде. Целую. Мама.»

Аркадий положил конверт на колено и держал его, не раскрывая снова. Просто держал.

За стеной Пашка играл на баяне — медленно, чуть не в такт радиоле снизу. Баян отцовский, стоял в углу их комнаты, и Пашка иногда брал его без спроса. Аркадий не возражал.

Сидел и слушал баян через стену. Это было хорошо.

Позже, за столом при лампе, он достал коленкоровую тетрадь и написал несколько строк для себя — не лирика, а список: что повторить из теории автоколебаний к следующей неделе, какие главы Боде стоит перечитать, где в литературе 1957 года уже должно быть про логарифмические частотные характеристики, а где ещё нет. Завтра суббота, но в отделе будут работать — в ОКБ-1 суббота рабочей считалась по умолчанию, если не было приказа об ином. Значит, утром туда же.

Он перечитал написанное, добавил пункт про монтажную документацию ПС-1 — надо было сверить, правильно ли он понял систему нумерации узлов, прежде чем снова идти в цех. Закрыл тетрадь.

Баян за стеной остановился. Потом через минуту начался снова — другая мелодия, медленная и чуть печальная, не для слов.

Аркадий лёг, не выключая лампу. За окном жёлтый фонарь во дворе. Двор, лавочка, кусок дорожки — всё то же, что и в июле, только сейчас это было его место, а не чужое. Это отличие не было торжественным: просто прорастало, как трава в щели асфальта, — тихо и без спроса.

* * *

В середине сентября ПС-1 ещё стоял в цехе: шли последние прогоны перед упаковкой и вывозом на полигон. Аркадий ходил туда ещё дважды с группой, оба раза с блокнотом, оба раза в хлопковом халате. Несоответствий он больше не выискивал: высматривать второе, чтобы повторить первое, было бы как раз тем, чего он себе не позволял. Стоял у жёлтой линии, смотрел, как идёт сборка, и записывал для себя — не находки, а порядок: чем крепят, в какой последовательности, что проверяют до прогона и что после. Один раз Семихатов глянул через плечо в раскрытый блокнот. «Это в журнал не надо. В своём держите». Аркадий и держал.

В конце второй недели сентября он шёл из отдела к лестнице. В коридоре у окна стояли Нефёдов и Дима — спиной к нему, вполголоса.

— …поедешь на полигон или нет?

— Не знаю ещё. Борис Евсеич список не закрыл.

— А кто точно едет?

— Семихатов — точно. Ещё Черток сказал, что молодёжь кого-то возьмёт — для практики. Кого — пока не объявляли.

Тут к ним подошёл кто-то из соседнего отдела, разговор сменился.

Аркадий прошёл мимо — они его не заметили. Встал у двери в конце коридора, подождал секунду, открыл и вышел на лестницу.

На площадке было пусто. Он остановился у окна, глядел во двор ОКБ-1 — знакомый прямоугольник, лавочка у крыльца соседнего корпуса.

Молодёжь кого-то возьмёт. Список не закрыт.

Что он знал: Спутник запустят четвёртого октября. До запуска — две с небольшим недели. Вывоз ракеты на полигон, вероятно, шёл уже сейчас или начинался на следующей неделе. Если он попадёт на полигон — он будет там. Не наблюдателем из архивных фотографий, не читателем мемуаров, где всё уже произошло и всё уже назвали правильными словами. Просто человеком, который стоит в бункере и слышит сигнал вживую.

Не про историческую миссию и не про героику — это категории, которыми он с самого начала решил не думать. Просто: он попал сюда — в это время, в это тело, в это место, — и у него есть две с лишним недели, чтобы увидеть это своими глазами. Это хотелось с тем простым, не романтическим усилием, с каким хотят нормальные человеческие вещи.

На лестнице никого не было. Аркадий спустился в приёмную.

Нина Яковлевна подняла взгляд поверх очков — женщина лет пятидесяти, которая успевала всё одновременно и никогда не суетилась. Она уже знала его по имени, это случилось незаметно, где-то на третьей неделе.

— Список на командировку — когда объявят?

— Черток сам скажет. Конец недели, наверное.

— Спасибо, Нина Яковлевна.

— Не за что, Ефремов.

Он вышел из приёмной. Решение, принятое на лестничной площадке, было простым и окончательным: не просить, не намекать, не подходить к Семихатову. Если возьмут — возьмут. Если нет — значит, нет.

* * *

В пятницу, к концу рабочего дня, у проходной появился новый лист на доске объявлений. Аркадий заметил его, когда уже шёл к выходу — стандартный приказный формат, машинопись, строки ровные.

«Список лиц, направляемых в служебную командировку. Утверждён начальником отдела СУ».

Он остановился и прочитал от начала. Семихатов — есть, Нефёдов — есть, Костя —