кто с повязкой — тот при деле, тот свой. Воротник поднял до ушей, шапку надвинул на брови. Между воротником и шапкой осталась щель для глаз — и хватит. Морда у меня сейчас всё равно была не для предъявления: серая, запавшая, с сумасшедшим блеском. Сойдёт за усердие по службе.

ТТ — за ремень штанов, под полушубок. Кастет — в карман. Удостоверение мертвеца — во внутренний, поближе.

* * *

Как я шёл — это отдельная песня, которую лучше не петь. Ноги дрожали и подламывались, ступени чёрной лестницы плыли, я держался за перила, как пьяный, и на выходе во двор постоял, прислонившись лбом к ледяному косяку, собирая себя в кучу. Потом — дворами, по пунктиру в углу глаза, почти бегом — если можно назвать бегом это ковыляние с заносами. Морозный воздух резал лёгкие. Единица здоровья висела в углу зрения и, казалось, покачивалась вместе со мной.

Лишь бы она была дома. Лишь бы врачиха была дома. Если её нет — всё, хана: второй раз я этот маршрут не пройду. Уж тем более куда-нибудь в Сокольники.

Милиции на улицах было — как никогда. Пара на углу Якиманки, постовой у аптеки, ещё двое медленно шли вдоль Полянки, заглядывая во дворы, и у каждого второго прохожего, кажется, спрашивали документы. Все второго и третьего уровня.

В какой-то момент, меня накрыло легким ужасом — вот сейчас, вот этот, с усами, повернётся, поднимет руку: «Гражданин!» — и всё… Но красная повязка делала своё дело. Плюс сработал «Тихий шаг». Постовой скользнул по мне взглядом — парень при повязке, торопится, служба, — и отвернулся к следующему. Я прошёл мимо него на негнущихся ногах, сердце стучало где-то в горле, громко, мне казалось — на всю улицу. Какая же, к чёрту, детализация… Каждый удар сердца я слышал. Каждую каплю пота между лопаток чувствовал. Кто это всё программировал — гений или садист?

На ходу, в тени подворотни, я наконец вытащил удостоверение. Раскрыл.

Тёмно-красная книжечка, тиснение, печать. «Народный комиссариат внутренних дел… Оперуполномоченный Горелов Виктор Степанович…» И фотография. Целая, чёткая, черно-белая, аккуратно прихваченная уголком печати.

С карточки на меня смотрел чужой человек. Совсем чужой. Узкое лицо, залысины со лба, светлые прозрачные глаза, тонкие губы — Горелову на фото было лет двадцать пять, но выглядел он старше, суше и жёстче меня. Ни с какого перепугу, ни в каком сумраке нас было не перепутать. Предъяви я эту корочку раскрытой — и первый же внимательный взгляд похоронит меня вместе с ней.

Я стоял в подворотне, привалившись к стене, и соображал. Выбросить фото нельзя — выдранная карточка кричит о подделке громче чужого лица. Заклеить нечем. Переклеить не на что — где я возьму своё фото в тридцать пятом, в фотоателье схожу, с ориентировкой-то на каждом столбе?

А потом я посмотрел на свой левый рукав. На бурое, заскорузлое.

Кровь. У меня же есть кровь.

Я стянул зубами рукавицу, подлез пальцами под повязку — плечо отозвалось злой вспышкой — и набрал на пальцы тёплого, липкого. И мазнул по карточке. Раз, другой — по лицу, по светлым глазам, по залысинам. Прости, Виктор Степанович. Потом, чтобы свежий мазок не блестел предательски, я прихватил с поленницы горсть снега, растёр по книжечке, промокнул рукавом, снова растёр — состарил, затёр, размыл. Теперь это было не «только что измазано», а «побывало в переделке»: бурые разводы, размокший уголок, лицо — сплошное тёмное пятно с угадывающимся овалом. Печать уцелела, фамилия читалась, должность читалась. А лица не было.

Раненый оперуполномоченный с залитым кровью удостоверением. Даже убедительнее, чем целое, — если подумать. А я теперь только так и собирался: думать перед каждым шагом.

Горелов Виктор Степанович. Ты мне сейчас очень пригодишься.

Вот и дом — старый доходный, надстроенный, с новыми этажами поверх старых. Подъезд. Лестница. Последний этаж — ну конечно, последний, кто бы сомневался. Я поднимался, вцепившись в перила, отдыхая на каждой площадке, и единица в углу зрения дрожала вместе со мной. Четвёртый… пятый… Вот эта квартира. Медная табличка с номером. Всё.

Я позвонил. За дверью — тишина. Ещё раз. Шаги.

— Кто там?

Щёлкнул замок, дверь приоткрылась на цепочке, потом — видно, вид мой был достаточно жалок и не страшен — распахнулась.

И у меня, честное слово, на секунду перестало болеть плечо.

На пороге стояла молодая женщина — и она была красива так, что это было почти неуместно, неправильно для этого города, этой зимы, этого моего состояния. Высокая, почти с меня ростом. Тёмно-рыжие волосы, собранные небрежным узлом, из которого выбилась прядь. Лицо с высокими скулами и раскосинкой в серо-зелёных глазах — что-то восточное, на четверть, на осьмушку, ровно столько, чтобы взгляд цеплялся и не мог отцепиться. Домашний тёмно-синий халат с закатанными рукавами, под ним белая блузка; фигура — я запретил себе смотреть, но уже посмотрел. Высокая грудь рвет декольте. На шее, на шнурке, — очки. Пахло из квартиры чаем и почему-то яблоками.

— Кто вы? — Голос низкий, спокойный, но пальцы на двери напряглись.

Я прислонился плечом к притолоке — не для образа, просто иначе бы упал.

— Оперуполномоченный НКВД Горелов, — сказал я негромко и раскрыл перед ней книжечку. — Виктор Степанович. — Тёмно-красная корочка, печать, тиснение; глаза её метнулись по строчкам. — Я ранен. За мной гонятся предатели, проникшие в органы. Мне очень нужна ваша помощь, Ольга Андреевна… — она вздрогнула, услышав своё имя, — и поверьте: вы можете спасти товарища Сталина.

Глаза её распахнулись — огромные, серо-зелёные, на пол-лица. Секунду она смотрела на меня — на серое лицо, на кривую красную повязку, на бурое пятно, проступившее сквозь рукав, — и в этих глазах друг друга сменили испуг, недоверие и что-то ещё, стремительное, чему я не успел подобрать имя.

— Проходите, — сказала она. — Конечно…

Глава 11

Что было дальше, я помню кусками.

Помню, что шагнул через порог — и прихожая поехала вбок, мягко, как палуба. Помню её вскрик — не испуганный, а короткий, командный: «Держитесь!» Помню, что пол оказался ближе, чем я рассчитывал, и был застелен половиком, за что я ему отдельно благодарен.

Дальше снова рывками. Она тащила меня, восемнадцатилетнего балбеса в мокром полушубке, по коридору — сильная, оказывается, — и приговаривала сквозь зубы что-то про «нет, ну почему я, а?». Над ней, плывя