— Я… — Не перебивайте, Олег Федорович! Это, по меньшей мере, неприлично. Так вот. В-третьих, если она убила своего благоверного, то после всего, что мне рассказал о нем Юра, лично меня занимает только один вопрос — почему Александра Павловна ждала так долго?

— Ну… — А правда, Иван! — встрепенулся Родионов. — Что-то должно было произойти, если она или кто-то еще, кто бы он ни был, начали стрелять именно в ту ночь, а не неделю, месяц или год назад!

— Да просто лопнуло у графинечки терпение!

— Не вытанцовывается, Олег!

Чемесов тяжело поднялся с места и подошел к окну, задумчиво уставившись то ли в черноту за ним, то ли на собственное отражение в темном стекле. Крошка детеныш-жихарка подобрался к нему и, обхватив руками за мизинец, замер. Иван улыбнулся ему. Он любил маленький народец, и они отвечали ему тем же. Но этот был слишком крошечным, чтобы разгуливать одному, а потому пришлось снять его с пальца и подпихнуть в сторону подоспевшего семейства: все они теперь топтались в углу подоконника. Тем не менее появление малыша и контакт с ним мгновенно, как и всегда, оказали на Ивана самое положительное влияние. Он успокоился, да и мозги как-то... прочистились, позволив рассуждать логичнее:

— Понимаешь, Олег, даже с психологической точки зрения — ну никак не выходит! Когда человек убивает в состоянии аффекта, у него вряд ли достанет хладнокровия подойти к форточке и выкинуть за нее орудие убийства.

— Она отнюдь не дура и все заранее спланировала…

— Опять не складывается. Откуда взялся револьвер? Госпожа Орлова пришла в кабинет мужа в неглиже, а под шелковым халатиком такое оружие не спрячешь, тем более что перед тем, как прозвучал выстрел, они достаточно долго говорили друг с другом. Более того, слуги утверждают, что сам Орлов имел какую-то необъяснимую неприязнь (теперь шепчутся, что интуитивную) к огнестрельному оружию и дома его не держал. Как видишь, этот путь тоже отпадает. Так что не похоже, Олег. Совсем не похоже. Факты вещь упрямая.

— Она может крутить тебе мозги не ради себя, а чтобы спасти любимчика — братца Мишеньку.

— Тогда кто и зачем его бил?

— О! Тоже мне довод! Не расплатился со шлюхой, вот его и отделали…

— Постыдились бы, Олег Федорович! — вскипела Агата Генриховна. — Вы нынче просто на себя не похожи!

— Простите, — сконфуженно извинился Иевлев.

Он встал и, все еще испытывая неловкость, начал прощаться. Вслед за ним откланялся и Чемесов. Вскоре дом Родионовых затих и опустел. Агата села на диван и, облегченно вздохнув, сбросила туфли — с развитием беременности к вечеру ноги сильно отекали и гудели. Юрий Николаевич подошел к ней, сел рядом, а потом положил ей голову на колени, прижимаясь щекой к округлому животу.

— Ого! — весело шепнул он. — Как пнул меня! Наверняка опять парень!

— Ужасно! Родионов довольно рассмеялся, устраиваясь поудобнее. Он уже начал задремывать — так уютно и покойно ему было, когда Агата заговорила опять: — Она ведь не убивала, Юрочка, ведь нет?

— Не знаю, что тебе и сказать, Агаша, милая. Темное это дело.

— Ты бы ее не пригласил в дом, если бы верил в то, что она виновата.

— Права. Как всегда права, госпожа адвокат!

— Александра Павловна не могла убить. Ты бы видел, как она играла с нашими мальчиками! Я убеждена — дети все чувствуют. Они еще не скованы догмами, правилами и прочей наносной ерундой. Они видят сердцем, а Аркаша и Ванечка сегодня, засыпая, только и говорили о графине… Бедный Иван Димитриевич! — внезапно добавила она после короткой паузы и вздохнула.

Родионов приоткрыл глаз и вновь рассмеялся:

— Типичный пример женской логики. При чем здесь Иван?

— При всем, дурачок! Мне ведь не показалось, и он действительно влюблен?..

— Не показалось, — Юрий Николаевич сразу сделался серьезен.

— Бедняжка. Как неудачно, что она… — Агата опять не договорила, но муж и так прекрасно понял ее.

«Да… Все не то что неудачно, а просто катастрофично! — думал он. — И ведь не мальчишка уже, а значит, это более чем серьезно… А тут графский титул, нераскрытое убийство, ревнивый красавец-соперник, и, главное, сам „предмет“ столь безупречно прекрасен, умен, чуток… Как бы еще на службе проблем не возникло! Олег просто рвал и метал… И правда — бедный Иван!»

Глава 13

Чемесов сидел в своем небольшом кабинетике на втором этаже следственного управления и, наверно, в десятый раз перечитывал письмо, полученное им только сегодня утром.

«Иван Димитриевич! Я пишу вам уже из поместья Николая Станиславовича. Здесь великолепно! Добрались тоже очень хорошо. Миша большую часть спуска вниз смотрел в иллюминатор дирижабля, а уж паровоз на поверхности и вовсе сразил его своей мощью и размерами. Оказалось, он совсем запамятовал, как все это выглядит. Граф прислал за нами на станцию не паромобиль, как мы привыкли на островах, а сани, запряженные тройкой лошадей. С колокольцами… Чудо как хорошо! Солнце. Снег белый, пушистый, совсем не такой, как наверху, в городе. Я уже и забыла, что он бывает таким… Но что это я? К делу! Теперь я могу сообщить вам наш подробный адрес, как вы и просили».

Чемесов быстро пробежал глазами следующие несколько строк, которые уже заучил наизусть, и перечел постскриптум:

«Николай Станиславович просит передать вам привет. Я не знала, что вы знакомы». Иван, улыбаясь, почесал бровь.

«Значит, все-таки тот самый Колька! Чуднó!»

Чемесов учился двумя курсами старше Орлова, но на студенческих вечеринках они часто встречались. Юноши скорее приятельствовали, чем дружили — природная застенчивость и замкнутость Николая препятствовали сближению, и теперь Иван, вспоминая это, думал, что, вполне возможно, на формирование этих свойств характера Николая немалое влияние оказал старший брат, считавший арапник одним из основных средств общения с людьми…

А вот у Ивана никогда не было недостатка в друзьях. Он был добр, надежен, щедр душой, всегда готов прийти на помощь. К тому же все годы учебы он оставался несомненным лидером и по части чисто студенческих доблестей — мог перепить кого угодно и обладал воистину берендеевой силищей.

Родители Ивана были только рады шумной ватаге приятелей сына, целыми днями наводнявшей дом Чемесовых. Они искренне наслаждались их яростными спорами, молодым энтузиазмом и энергией. Но Коля Орлов занимал особое место в этой толпе. Во-первых, потому, что Иван, интуитивно чувствуя в нем какой-то излом, затаенное страдание, спрятанное так глубоко,