дала стихотворение крамольного поэта «Памяти товарища» (14 июля). Похоже, чистая лирика волновала Кочетова не слишком. Да и отлучки (командировки, недуги, творческие и обычные отпуска) главного редактора были нередки. Любопытен не столько сам факт публикации Вознесенского, сколько то, что второй заход начинающего автора в мрачное официозное издание был совершен без эксплуатации зримо советских тем.

Правильные стихи Вознесенский представил в издания менее тенденциозные, то есть более литературные, чем газета писательского союза в ее тогдашней стадии. Редакторы должны были оценить сочетание гражданственности и стилевой смелости. И оценили.

«За!» –

Поднимается зал ладоней,

Золотое пламя ладоней,

Жадных, пахнущих ацетоном,

Жатвой,

дынями,

дымом домен,

Еще только вчера в бетоне

‹…›

Я не помню, где – в Краснодоне?

В Первой Конной? или на

Братской?

Вместо фраз и рекомендаций

Говорили:

«Покажь ладони!»

‹…›

Моя доля,

ладони мои!

Всё ль вы сделали, что могли?

Это «Комсомол голосует». На своем XIII съезде, прошедшем в апреле 1958 года. А синхронно с ним – молодой поэт в молодежном журнале («Юность». 1958. № 4). Десять лет спустя в сборнике «Репертуар художественной самодеятельности» текст получит совершенно адекватное название – «Я – комсомол!» (не исключено, что в 1958-м такое признание показалось слишком дерзким) [Вознесенский, 2015: I, 94; 484 – примеч.].

На том же смыслообразующем мотиве и неотделимом от него риторическом приеме строится написанное примерно тогда же (напечатанное лишь в новейшие времена) стихотворение «Дача детства»:

Интерьеры скособочены

В оплеухах снежных масс.

В интерьерах блеск пощёчин –

раз-раз!

За проказы, неприличности

и бесстыжие глаза,

за расстёгнутые лифчики –

за-за!

Дым шатает половицы,

искры сыплются из глаз.

Эдак дача подпалится –

раз-раз!

Поцелуи и пощёчины,

море солнца, птичий гвалт,

задыхаемся, хохочем –

март!

[Вознесенский, 2015: II, 318].

Не беремся ответить, перевел ли автор разудалое эротико-политическое сочинение (март – месяц смерти Сталина) в патетический комсомольский регистр или, напротив, вышил по уже использованной для дела канве залихватские узоры.

Не менее комсомолисто глядит Вознесенский в ноябрьской (месяц большевистской революции) книжке «Нового мира»:

«Мир народам!»

«Хлеб голодным!»

– Бегут через годы

Слова по полотнам.

За мир! –

Чтоб не только на нашей земле.

За хлеб!

– Чтоб не только на нашем столе…

И черная Бирма вбирает отборные

Русские зерна, Ленина зерна.

И ленинский трактор пашет широко

У тропика Рака, в широтах Сирокко,

В Марокко, на Яве

Рокочущей

явью!

Он к людям идет электрической молнией…

Трактор? Да нет же – Ленин, имя которого светится в заглавье: «Он к людям приходит. / А люди – к нему». Через два года в «Мозаике» этот дифирамб будет называться «Год 1959», ибо откроет первую книгу Вознесенского стихотворение «Ленин на трибуне 18-го года», из которого и свершится прыжок в современность; дважды, да еще и подряд, выносить имя основоположника коммунистической партии и советского государства в заголовки – перебор. В том же номере «Нового мира» «Репортаж с открытия ГЭС» (Куйбышевской, затем – Волжской имени В. И. Ленина, ныне – Жигулевской):

Мы – противники тусклого.

Мы приучены к шири –

самовара ли тульского

или ТУ-104.

‹…›

В этом пристальном крае,

отрицатели мглы,

мы не ГЭС открываем –

открываем миры.

‹…›

И сверкают, как слитки,

лица крепких ребят

белозубой улыбкой

в миллиард киловатт.

[Вознесенский, 2015: I, 46–47, 79–80; 476, 482 – примеч.]

Допустимо, что стихи Вознесенского были приняты журналом еще при Симонове, но подписывал их в печать уже новый редактор: 5 мая Твардовский дал согласие возглавить «Новый мир», 28 июня о его назначении было сообщено официально в «Литературной газете» (см.: [Твардовский: 359]; [Чупринин, 1990: 403]). Следующей публикации в «Новом мире» Вознесенскому пришлось ждать почти десять лет – Твардовский авангардистского стихотворства на дух не переносил.

Не помог тут и широкий жест отвергаемого главным журналом страны Вознесенского – стихотворение «Пел Твардовский в ночной Флоренции…» (1962; во Флоренцию автор и его герой прибыли для участия в конгрессе Европейского сообщества писателей). Напечатается Вознесенский в «Новом мире» лишь в черном 1969 году (№ 7). До разгрома редакции и снятия Твардовского оставалось несколько месяцев, худо было и обреченному журналу, и едва ли не всем сколько-то свободомыслящим литераторам, в том числе Вознесенскому, хоть и не так, как «Новому миру» и многим собратьям по цеху. Общая беда потеснила эстетическое (да и мировоззренческое) противостояние – Вознесенский дал, Твардовский опубликовал два стихотворения. Вот из одного:

Поля мои лежат в глуши.

Погашены мои заводы.

И безработица души

зияет страшною зевотой.

‹…›

Был крепок стих, как рафинад.

Свистал хоккейным бомбардиром.

Я разучился рифмовать.

Не получается.

‹…›

Но верю я, моя родня –

две тысячи семьсот семнадцать

поэтов нашей федерации –

стихи напишут за меня.

Они не знают деградации.

(«Не пишется»).

Вот из второго:

Или ноет какая вина запущенная?

Или женщину мучил – и вот наказанье?

Сложишь песню – отпустит,

а дальше – пуще.

Показали дорогу, да путь заказали.

Точно тайный гроб на груди таскаю –

тоска такая!

(«Тоска») [Вознесенский, 2015: I, 258–259, 261; 505, 506 – примеч.]

Устойчивой неприязни старшего поэта младший не забыл и не простил. Если запечатлевший парижскую пикировку Ахмадулиной и Твардовского этюд «Между кошкой и собакой» можно счесть приятной байкой, рассказанной ради благородного резюме: «Поэт – всегда или первый, или никакой» [Вознесенский, 2008: 50], то со стихотворением «Колесо смеха» дело обстоит иначе. Републикуя его в 6-м томе Собрания сочинений, поэт заменил четыре строки, имевшие место в «Мозаике» (ни в одно иное издание «Колесо смеха» не входило), следующими:

Обледенели доски.

Лечу под хохот толп,

а в центре, как Твардовский,

стоит дубовый столб.

[Вознесенский, 2015: I, 58]

Стихотворение датируется