вроде бы и не проигрывал? — подал голос Яромир. — И если мне не изменяет память, то это ты осталась должна?

— Ой, ладно, кто старое помянет, тому глаз вон! — отмахнулась Любава и повернулась к Варваре. — Мы можем поступить без вступительных экзаменов! Ура-а-а!

— Любава, веди себя как положено благовоспитанной даме! — попыталась одёрнуть её мать, но куда там.

Любава скакала молодой козочкой и то обнимала родителей, то трясла руки подруге.

Прокопий Львович только усмехнулся:

— Вот же егоза! Пусть порадуется, мать. Всё-таки скоро взрослая жизнь навалит различных семейных глыб на плечи, уже не поскачешь.

— Но надо же вести себя как положено, — буркнула она в ответ, но потом, глядя на радость своей дочери, махнула рукой. — Твоя правда, пусть пока порадуется…

Варвара, в отличие от прыгающей Любавы, держалась с достоинством, приличествующим внучке боярина Камышинского. Она лишь слегка кивнула Елисею, но в её глазах промелькнуло нечто тёплое. Благодарность? И едва уловимое удивление. Она не ожидала, что тихоня Елисей, которого она помнила по былым встречам вечно стоящим в тени старшего брата, способен на такой широкий жест.

Глеб Долгополый стоял чуть поодаль с каменным лицом. Он не смотрел на Елисея. Его взгляд был прикован к статуэтке в руках Святослава Васильевича. Руки княжича, сжатые в кулаки, слегка подрагивали.

Алевтина Сергеевна, заметив состояние сына, положила свою изящную, но цепкую руку ему на локоть. Сжала. Чуть сильнее, чем требовалось для простого материнского утешения. Предостерегла? Глеб дёрнул желваками и неторопливо вытянул руку из пальцев матери. Она кивнула и отошла к мужу. Не дело лезть в расстроенные чувства на людях.

Борис Рязанцев, коренастый, с копной русых волос, которые вечно лезли в глаза, хлопнул Глеба по спине с такой силой, что тот качнулся вперёд.

— Чего киснешь, Долгополый? — голос у Бориса был густой, как квас, и такой же бодрящий. — Проиграл — значит, проиграл. Значит, есть куда расти! Я, вон, вообще в хвосте плелся, ещё и крапивой по щекам нахлестало. А Елисей вон он — статуэтку притаранил. Да ещё как ловко провернул. За это ему земной поклон и чарка отдельная!

Глеб сбросил его руку, но не грубо, скорее устало.

— Ты, Рязанцев, как всегда, всё в штыки переводишь, — процедил он сквозь зубы. — Я не кисну. Я… анализирую охоту.

— Аналитик хренов, — фыркнул Борис беззлобно и тут же подхватил с подноса проходящего мимо слуги две чарки. Одну сунул в руку Глебу, вторую поднял сам. — За Елисея! За то, что сам не зажрался и с друзьями поделился!

— За Елисея! — зычно поддержал Ипат Власьевич, и его примеру последовали многие.

Глеб посмотрел на чарку в своей руке, потом на Елисея, который как раз повернулся на здравицу и встретился с ним взглядом. Взгляд Глеба был тяжёлым, испытующим. Взгляд Елисея — спокойным, даже чуть усталым. Ни вызова, ни торжества. Просто констатация факта: «Да, я здесь. Да, я победил и что дальше?»

Глеб медленно, словно преодолевая внутреннее сопротивление, поднёс чарку к губам и сделал глоток. Проглотил. И вдруг, опустив чарку, коротко кивнул Елисею. Едва заметно. Но те, кто умел читать язык аристократических жестов, поняли: это отнюдь не капитуляция. Это признание силы противника. Врага, которого отныне стоило уважать. И опасаться.

Яромир, наблюдавший за этой сценой со стороны, почувствовал, как в груди разливается странное, давно забытое чувство. Он привык быть первым. Привык, что отец гордится им, что младший брат смотрит на него снизу вверх. А сейчас Елисей стоял в центре зала, и свет от люстр, казалось, падал только на него. Яромир поймал себя на мысли, что не испытывает зависти. Только гордость. И лёгкую, щемящую грусть по тому времени, когда он сам был для Елисея непререкаемым авторитетом.

— Братуха, — Яромир подошёл к Елисею и по-свойски взлохматил ему волосы, несмотря на то, что они были в пыли и крови. — Ну ты и жук. Я-то думал, ты позади отсиживаться будешь, а ты вон как… Ну, молодец. Серьёзно. Я… я тобой горжусь.

Святослав Васильевич, услышав эти слова старшего сына, едва сдержал предательскую влажность в глазах. Вот оно. Вот что важнее любых статуэток и факультетов. Какие сыновья выросли, а?

— Ладно, хватит лобызаний! — громыхнул Ипат Власьевич, которому пафосные моменты были так же приятны, как сломанный ноготь. — Давайте за стол, молодёжь! Остыли уже небось на ветру-то? Елисейка, садись рядом, расскажешь старику, как ты там кувыркался на машине. А то с экрана не всё разглядишь — операторы, балбесы, вечно не туда камеры суют!

Гости рассмеялись. Все потянулись к столам, шумно обсуждая перипетии охоты. Слуги забегали быстрее, разнося новые яства и доливая вино.

* * *

В усадьбе Долгополых Фрол Терентьевич спросил у жены, когда они остались одни в спальне:

— Милочка, зачем тебе было встревать? Стало обидно за сына?

Алевтина Сергеевна намазывала ночной крем на щёки возле аккуратного трюмо и взглянула через зеркало на супруга:

— А что не так? Я указала на то, благодаря чему Ярославские взяли верх.

— Но это же охота! Мы каждый год её устраиваем, и ты сама раньше принимала участие. Сама же помнишь, что там разрешены все элементы погони, кроме смертельных. Ярославских тоже подбили ударом в спину, так что не они первыми это сделали! К тому же, если ты не заметила, то снаряд прилетел именно от Глеба!

— Да помню я, помню, — вздохнула княжна Долгополая. — Может быть и в самом деле я вспылила из-за проигрыша сына. Всё-таки он княжич, к тому же ранга Боец, а проиграл какому-то… А ещё этот выскочка с барского плеча скинул подарок Морозова. А нам не нужны подачки — Глеб и без этого может поступить на любой факультет!

— Ярославский сделал всё верно. Он нацелился на будущее и знает, что ему надо набирать очки. Понятно, что многие поступили бы и так, но он сделал ЖЕСТ! И теперь этот самый жест не скоро позабудут. Он показал, что может быть благороден по отношению к друзьям. Пусть они даже только что были соперниками!

— И всё равно — наш сын проиграл!

— Проиграл и проиграл. Другие тоже не одержали победу, — покачал головой Фрол Терентьевич. — Однако, они не стали выказывать на людях свою досаду. А вот ты…

— А что я? Ты же всё равно хочешь этот род уничтожить, а их