Доме пионеров стол для ветеранов накрывали, Семён Израилевич лично туда четыре ящика хорошего армянского коньяка привозил.

Собрания эти проходили регулярно и максимально величественно. Ветераны надевали свои самые красивые костюмы, а их жёны — самые красивые платья и модные туфли-лодочки. И кого там только не было! Начальство сажали отдельно. Оно быстро ветеранам надоедало со своими почётными грамотами, а ветераны были не прочь выпить и потанцевать.

В открытые окна Дома пионеров дышала весна, в освобождённом от праздничных столов пространстве кружили в вальсе счастливые люди чуть за пятьдесят. Им сначала играл на баяне дед Ваня Собакин. Ближе к вечеру столы возвращались на место, а на небольшой присценок выходил дед Яша-цыган со своей гитарой и рвал сердца героев старинными романсами, а по финалу Пётр Лукич зачитывал вслух отрывок из газеты «Правда» за 9 мая 1945 года и участковый Бродягин пять раз палил холостыми в потолок.

В основном все были пьяны и счастливы, только Николай Алексеевич, отец хулигана Славки, хмурился, поскольку глух был как тетерев и ни песен, ни отрывка из газеты не слышал.

Сам Славка с несколькими хулиганами патрулировал прилегающие к Дому пионеров улицы, а на трёх выездах из района дежурили блатные. Такой уровень безопасности казался всем участвующим в его обеспечении напрасным, но традиция зародилась сразу после войны и оспаривать её никто не решался.

Дядю Брункса ребята застали на своём рабочем месте. Он, ссутулившись, сидел за стойкой, перегораживающей полуподвальное помещение мастерской, и припаивал сломанный замок на серёжке с бирюзой. У него откуда-то из-под ног раздавались голоса весёлых сестёр Берри. «Идут, сутулятся, по тёмным улицам, а клёши новые ласкает бриз…» — задорно пели девушки.

— Дядя Брунке, можно от вас позвонить? — попросила у него Хольда.

Семён Израилевич молча выставил на стойку перед ней зелёный телефонный аппарат и вернулся к починке серёжки. Девочка быстро набрала нужный номер и приложила трубку к голове.

— Ксюха?! Это Перова! Мы к Розе сами пойдём. Она на продлёнку не пошла? Отлично! Тогда к ней поезжай. Там и встретимся. — Она повесила трубку и поблагодарила ювелира: — Спасибо, дядя Брунке!

— Не болей, — добродушно хмыкнул ей в ответ ювелир, убирая со стойки телефонный аппарат.

— «Они дрались как дети сатаны!» — повторила строчку из песни Принцесса, на что Семён Израилевич мгновенно отреагировал следующей строчкой:

— «Но спор в Кейптауне решает браунинг!»

— «Война пришла туда, где можно без труда достать себе и женщин и вина!» — влился в их гармонию Борька, который слышал эту песню тысячу раз, потому что её пел папа, каждый раз возвращаясь со своей долей денег от продажи стратегического золота.

— Может, после Розы зайдём ко мне за сухарями? — предложил Серёжа. — Если соседки нет и мама раньше с работы не вернулась.

Однако мама раньше с работы не собиралась приходить, да и не могла. Мама была очень занята устройством личной жизни. Такой неожиданный всплеск активности спровоцировал приезд дяди Эльмара — рыжего епископа Евстафия. Священный чин прибыл в столицу во второй раз. В первый он принимал участие в торжествах по поводу тысячелетия крещения Руси, а во второй — по необходимости занести кое-какие отчётности в Патриархию плюс кое-какие экзамены в духовной академии и, когда узнал о зарождающихся чувствах Эльмара и Марины, тут же решил их обвенчать. Нельзя сказать, что епископ был наивен, скорее, даже наоборот — сама возможность устроить Эльмара, человека, по мнению Евстафия, слабого и духовно, и физически, ему показалась крайне заманчивой.

Однако всё оказалось сложнее, чем предполагал Евстафий. При более тщательном анализе ситуации выяснилось, что Марина Юрьевна официально ещё находится в браке с человеком, которого не видела уже десять лет, ровно с того момента, когда он узнал, что скоро станет отцом.

— Как же так?! Скажите мне на милость, чем вы думали, дорогая моя?! — обращаясь к несчастной женщине, вопрошал епископ. — Без расписки в госучреждении невозможно произвести сие Таинство! Незаконно и бездуховно! Нужно срочно развестись!

— Где мне его искать? Мы десять лет даже не созванивались! — сокрушалась Марина Юрьевна. — Последний раз я о нём слышала от старшей сестры. Она говорила, что у него новая семья. Точнее — жена. Детей нет. Не любит он детей.

— И не надо! — говорил Евстафий, почёсывая рыжую бороду. — С этой стороны твой муж обществу совсем не интересен. Нужен развод. Ищи, голубка, его через милицию и требуй развода по бумагам. Иначе не видать вам с моим Эльмаром семейного счастья!

— Дядя! — пробовал как-то поучаствовать в беседе тот. — Так ли это обязательно? Я ведь даже не крещёный!

— Покрестим, племяш! — успокаивал епископ. — Куда ж ты денешься? Как разводной документ появится, тут же покрестим. Но для начала я мужа твоей бестолковой тетеревицы найду. Нужно позвонить кое-кому.

И позвонил Евстафий из единственного работающего на всём Северо-Западе храма Всех Святых у станции метро «Сокол» своему однополчанину, генералу милиции, а тот быстро проанализировал ситуацию и направил к епископу, по месту нахождения священного чина, старшего оперуполномоченного Тушинского отдела милиции Забатулина Геннадия Владимировича. Он прибыл незамедлительно. Внимательно изучил вопрос, взял координаты мужа, уточнил девичью фамилию Марины Юрьевны и отъехал на час.

— Неужели найдёт? — сомневалась молодая женщина.

— Не сомневайся! — хихикнул епископ. — Мы с его начальством всю Европу прошли! Это как в фильме с великим Евгением Леоновым: — «Вы за границей были? — Был. В Чехословакии был, в Польше был, в Германии. — Самолётом, поездом? — Да нет, так — пешком. В пехоте».

Священный чин не зря так полагался на однополчанина. Тот доверил это важное поручение одним из самых надёжных сотрудников московской милиции. Её северо-западной части. Тушинские милиционеры представляли собой особый контингент, привыкший работать в любой агрессивной среде. По большей части являясь сами выходцами из Тушино или деревень поблизости, правоохранители знали местный колорит и жили по зге, как и все остальные тушинцы. Поэтому преступность в её привычном, широком понимании долго в районе не заживалась. Её либо коренные урки в результате деловой конкуренции вырезали под корень, либо тушинские менты, что при задержании патронов не жалели. Зная это, любой трезво мыслящий злодей решался на преступление в Тушино крайне неохотно.

У местных урок и ментов отношения строились особым образом. Первые имели поддержку хулиганов и населения, вторые — населения и общественных активистов. Населению волей-неволей приходилось работать сразу на два фронта. Нередко случалось, что тушинские менты учились в тех же школах и тех же классах, что и тушинские урки, а их жёны работали в одних и тех же учреждениях. Часто дружили семьями, предпочитая на