я всегда чувствовала. Тягу, требующую большего, желание бежать, пока не найду это. Потребность, из-за которой я не могла обрести покой там, где они его находили. Он прижимает меня к груди; я чувствую, как ленты обвивают и извиваются по моей озябшей коже. Они движутся, как змеи, сжимаясь вокруг конечностей, прижимая меня к его твёрдым рукам. Сердце замирает, когда я протираю глаза, кашель стихает, пока он выносит меня из ручья. Его лицо испещрено чёрными венами, тёмные глаза широко раскрыты от паники.

Он напуган.

Из-за меня.

— Ты сошла с ума? — шипит он. — Ты чуть не утонула!

Его голос смертоносен, демоничен — низкий рык, который должен ужаснуть меня, но вместо этого сердце трепещет. Рой крыльев щекочет изнутри желудок.

Эти оковы сжимаются почти до боли, заставляя отвести взгляд от его всепоглощающего взора; волосы мокрые, липнут к лицу, когда я наконец замечаю их. Горло саднит, когда я всхлипываю. Невероятно тёмный оттенок багрового кажется почти чёрным, пока… ленты извиваются и сжимаются вокруг меня. Ласкают и… исследуют. Какое-то создание из глубин водоёма прицепилось ко мне. Крик нарастает в горле, пока Элрик не говорит, его голос — едва слышный рык:

— Я уберу их через мгновение, просто… Молли, во имя богов, о чём ты думала?

Он уберет их? Эти… штуки принадлежат ему?

Это становится понятным, когда я прослеживаю извивающиеся, разумные ленты до их основания, хотя не могу чётко разглядеть, где они начинаются. Отвращение, которое я испытывала секунды назад, быстро рассеивается, вливаясь в водоворот эмоций, бушующих внутри меня. Он не замедляет шаг, и его взгляд не покидает меня, пока моё тело дрожит, зубы стучат, когда поднимается ветер и наступает ночь. Капли воды выглядят как озаренные лунным светом кристаллы, стекая по его лицу. Там, где каждый мой выдох оставляет клубящееся облако между нами, его — нет. Чёрные волосы прилипли к шее. Несмотря на боль в лёгких и желание кашлять, дыхание срывается шёпотом, пока я смотрю на мужчину, прижимающего меня к груди так крепко, будто пытается слить нас воедино. На мгновение я задумываюсь, может ли он быть Люцифером — не дьяволом, но ангелом, тем, кого я всегда тайно считала ужасно… непонятым. Странно, насколько выразительны его глаза, несмотря на отсутствие деталей в них. Ямы, поистине, особенно здесь, в темноте, но когда они обращаются ко мне, клубящаяся паника, гнев… снова смягчаются. Только для меня. Как будто он не может с этим ничего поделать.

Какая глупая мысль.

Только когда я осознаю, куда он направляется, я выхожу из оцепенения, вспоминая, в каком состоянии оставила его хижину. Как швырнула его щедрость ему в лицо.

Я открываю рот, чтобы возразить, умолять, извиняться, но слова застревают в горле. Одна из его… лент скользит вверх по моей шее, обвивает её и замирает у уголка дрожащих губ. Она мягко подталкивает, заставляя повернуть лицо к нему. Внезапно встретиться с ним взглядом кажется непосильной задачей.

— Я не могу согреть тебя здесь. Я не создан для таких вещей, Syringa.

Его гнев, как и почти всё в нём, должен ужаснуть меня, когда он врывается в тёплую хижину, где потрескивает дровяная печь. Я жду, затаив дыхание, что ярость вырвется наружу из этого гибкого существа. Что он разразится гневом, требуя расплаты за то, что я сотворила с его домом. Но он едва замечает разгром и кровь.

Я задаюсь вопросом: сколько правды было в тех рассказах? Имел ли он в виду то, что сказал ранее о женщине, как источнике пищи? Заманчиво ли это для него… будет ли он пить её…

Он замирает, грудь тяжело вздымается, хотя я не чувствую, как бьётся его сердце, несмотря на то, что прижата к нему.

Я первой нарушаю напряжённую тишину, чувствуя, как трепещет живот — потому что он… прекрасен. Промокший и растрепанный. Этот его облик так знаком, что вызывает боль глубоко в груди. Он выглядит таким… отрешенным. Да, явно не в себе, — и всё же эта мысль не вызывает ожидаемого страха.

Его ленты сжимаются так сильно, что каждый вдох становится испытанием для моих пылающих лёгких, но я не жалуюсь. Не могу вспомнить, когда меня в последний раз держали в объятиях — и это чувство… безопасности. Проклятый холод не в счёт.

— Я не умею читать.

Это возвращает его ко мне, к его разгромленному дому. Он выдыхает слово на непонятном мне языке, но тут же берёт себя в руки:

— Что?

— Боюсь, я буду ужасна в сортировке бумаг.

Он качает головой, тёмно-синие волосы падают на глаза, а давление, оковы его лент наконец… неохотно начинают ослабевать.

— Я научу тебя.

— Прекрати.

— Kurutsu ta onna (Прим. Латинский язык — Надоедливая женщина) — ругается он, наконец ставя меня на ноги, но лишь слегка ослабляя хватку, пока одна из лент подхватывает толстое одеяло с кровати и передаёт ему. — Если не хочешь учиться, есть другие дела, в которых ты могла бы мне помочь.

Сердце сжимается, взгляд наконец падает на его клыки — смертоносные, заострённые. Вены вокруг них темнеют. Только тогда я осознаю, как, должно быть, тяжело… находиться рядом с кровью, с моей кровью. Наш пророк рассказывал истории о вампирах, известных своими плотскими вожделениями, о том, как они оскверняют людей, поглощая то самое, что поддерживает в них жизнь.

От одной этой мысли жар заливает мои озябшие щёки, унижение усиливает румянец.

— Зачем ты это делаешь?

— Потому что хочу, — цедит он, раздражение вспыхивает в нём.

— Чего ты хочешь от меня? — бросаю я вызов, поднимая подбородок — это не похоже на меня. Молли не бросает вызовов, но она хочет узнать. Возможно, я всегда этого хотела. Просто никогда не чувствовала, что время достаточно безопасное.

Мои губы приоткрываются, когда он приближается, его пронзительный тёмный взгляд захватывает мой, а клыки царапают бледную нижнюю губу.

— Ничего, что ты не захочешь отчаянно, и ничего, что ты не будешь готова отдать. Ты ничего мне не должна. Мне не нужно ничего, кроме передышки от этой монотонности. Я хочу лишь прервать её с тобой.

Мой рот раскрывается, сердце бьётся в груди, словно таран, и внезапно я не уверена, что дрожу только из-за холода в костях.

— Я-я хочу быть честной, отплатить тебе…

— Сними мокрую одежду. Я вернусь с ванной.

— Элрик…

Дикий рык срывается из его горла, ленты внезапно растворяются, заставляя меня вздрогнуть.

— Я вернусь.

Мои глаза расширяются при виде тёмного тумана, который словно шипит вокруг него. Я задаюсь вопросом: замечал ли он когда-нибудь, как… красиво это выглядит?