не станет на этот раз по-настоящему.

Я отвела взгляд.

Не потому, что смягчилась. Наоборот. Потому что в эту секунду слишком ясно почувствовала, насколько опасны такие поздние мужские признания. Они не отменяют вины. Но делают ее живой. А живая вина, особенно у красивого и сильного мужчины, всегда гораздо опаснее для женской решимости, чем открытая жестокость.

— И что вы будете делать? — спросила я.

— Держать тебя при себе.

— Прекрасно. Еще одна клетка, только из других рук.

На этот раз он не разозлился.

И не стал спорить.

— Да, — сказал он тихо. — Но пока лучше так, чем дать им довести дело до конца.

Я снова посмотрела на него.

И впервые с момента пробуждения увидела в его лице не только неудобство от моего возвращения. Еще и страх. Не тот мужской испуг, что касается потери контроля. Хуже. Страх человека, который начал понимать, что чья-то смерть рядом с ним может случиться не как абстрактная трагедия, а как прямое следствие его собственной слепоты.

Вот почему он спас меня тогда, у стола.

Не из любви.

Не из прозрения.

Потому что, кажется, не имел права дать мне умереть слишком рано.

Слишком рано — до того, как сам разберется, что именно уже позволил сделать со своей женой.

Я почти ненавидела это понимание.

Потому что в нем было слишком мало утешения и слишком много правды.

Снаружи послышались голоса.

Мужские.

Потом шаги.

Рэйвен резко повернулся к двери, и я увидела, как снова собралось его лицо — будто все, что мелькнуло в нем за последние минуты, он уже убрал обратно под холодную, привычную маску.

Хорошо. Значит, в этом доме настоящие разговоры ведут только на грани. Во всем остальном — роли.

В дверь постучали.

Не дожидаясь ответа, вошел Варден.

Увидел нас.

Слишком близко. Слишком тихо. И тут же улыбнулся своей ленивой, неприятной полуулыбкой человека, который привык замечать в чужих слабостях удобную для себя игру.

— Брат, — протянул он. — Как трогательно. Ты наконец решил вспомнить, что у тебя есть жена?

Рэйвен не повернулся.

— Выйди.

Варден фыркнул.

— Уже? А я думал, вы тут как раз обсуждаете, сколько раз она еще сумеет нас удивить до следующего приступа.

Я почувствовала, как внутри все холодеет.

Следующего приступа.

Значит, для него это уже почти бытовая шутка. Один приступ. Второй. Третий. Все привыкли. Все живут рядом. И никто не задается вопросом, почему молодая женщина распадается так удобно для слишком многих.

— Или ты теперь боишься, что она переживет нас всех? — продолжил Варден.

Вот после этой фразы Рэйвен повернулся.

Медленно.

Я не видела его лица полностью, только профиль. Но и его хватило, чтобы понять: вот оно. Живое. Темное. Не холодное неудобство, не усталость, не мрачный контроль. Настоящая мужская злость, родившаяся слишком глубоко, чтобы быть безопасной.

— Еще одно слово, — сказал он тихо, — и я вышвырну тебя из этой комнаты так, что ты забудешь дорогу обратно.

Варден поднял руки в притворном примирении.

— Полегче. Я всего лишь хотел убедиться, что миледи все еще дышит.

— Вон.

На этот раз брат ушел.

Без усмешки.

Хорошо. Значит, даже внутри этой семьи есть страх не только перед тетками и лекарями. Перед Рэйвеном тоже. Полезно знать.

Когда дверь снова закрылась, я посмотрела на мужа.

— Вы все так привыкли, что я могу умереть в любой день?

Он молчал.

Потом подошел к столу, взял пузырек и швырнул его в камин.

Стекло лопнуло. Пламя вспыхнуло синим и резким, как вчерашняя чаша.

Вот и ответ.

Никакая это не безобидная смесь.

Я смотрела на огонь и понимала: нет, этого мало. Одного разбитого пузырька мало, чтобы простить его поздность или поверить в внезапную правду. Но теперь я хотя бы знала точно: он увидел достаточно, чтобы впервые встать между мной и тем, что делали со мной так долго.

— Почему вы не смотрели раньше? — спросила я.

Он стоял ко мне спиной.

Очень долго.

Потом сказал:

— Потому что мне было удобнее верить, что ты просто слабеешь.

Честно.

Страшно.

Поздно.

И именно поэтому я поверила.

Не ему целиком.

Этой вине.

Она была настоящей.

А значит, опасной и для него самого.

Рэйвен спас меня на людях так, будто не имел права дать мне умереть слишком рано.

И теперь мне оставалось только понять, что страшнее: его позднее пробуждение или то, что я, возможно, однажды начну нуждаться в нем сильнее, чем следует.

Этого я пока позволить себе не могла.

Слишком рано.

Потому что в этом доме даже спасение могло оказаться еще одной формой власти.

Глава 10

Я поняла, что в этом доме боятся не моей болезни, а моей памяти

После того как Рэйвен швырнул пузырек в камин, а стекло вспыхнуло в огне слишком ярко и слишком синим, у меня внутри наконец исчезло последнее сомнение в самом главном.

Меня не лечили.

Меня вели туда, где женщина становится достаточно слабой, чтобы ей уже не верили даже тогда, когда она говорит очевидное.

И самое страшное было не в яде, не в чашке, не в лекаре. Страшнее оказалось другое: в этом доме все давно привыкли называть мою медленную смерть болезнью, потому что так удобнее было жить рядом с собственной виной.

Рэйвен стоял у камина спиной ко мне.

Тяжелая фигура, темный сюртук, руки, сжатые слишком спокойно для человека, только что разбившего лекарство, которое сам же долго позволял подносить жене. Он не оборачивался, и я понимала почему. Некоторые мужские лица проще держать в тени, когда на них впервые проступает то, чего они в себе не любят больше всего, — позднее прозрение.

— Теперь вы мне верите? — спросила я.

Он молчал.

Пламя трещало, доедая остатки темной жидкости. Запах пошел тяжелый, сладковато-горький, и тело Мирен среагировало сразу: тошнотой, ледяной волной по позвоночнику и тем странным подспудным ужасом, который уже стал для меня одной из форм ее памяти.

— Верите? — повторила я.

Он повернулся.

Медленно.

И в его лице было уже не то холодное мужское раздражение, которым встречают неудобные женские слова. Хуже. Он выглядел человеком, которого собственная слепота наконец догнала не как моральная абстракция, а как факт, стоящий у кровати и смотрящий ему в глаза.

— Я верю, что тебя травили, — сказал он.

Без украшений.

Без “возможно”.

Без “ты ошибаешься, но я проверю”.

Прямо.

И, как ни странно, именно эта прямота заставила меня насторожиться сильнее.

Потому что слишком поздняя мужская честность бывает опаснее лжи. В лжи хотя бы понятно, где ты стоишь. А