на лбу, ящиком с реактивами и тем выражением сосредоточенного предвкушения, какое бывает у хирурга перед сложной операцией.

Мы вскрыли ящики в мастерской.

Серебро лежало в опилках — двенадцать слитков по килограмму, девятьсот девяносто девятая проба. Лунно-белый цвет, мягкий матовый блеск. Отец взял один, взвесил на ладони — привычным жестом, которому полвека.

— Хорошее, — сказал он коротко. — Базанов не подвёл.

Золото — два с половиной килограмма в пяти слитках, каждый завёрнут в промасленную бумагу отдельно. Тяжёлое, тёплое на вид, с тем глубоким жёлтым цветом, который не спутаешь ни с чем. Отец проверил клейма, сверился с сертификатами, кивнул.

Платина — в отдельной коробке, выложенной бархатом. Холодный серебристо-серый металл, тяжелее золота. На ощупь — как будто держишь в руках сгусток зимы.

— Всё на месте, — констатировал я, сверив вес со спецификацией. — Начинаем?

Отец уже снимал фартук и надевал другой — тот, что для литья. Кожаный, прожжённый в нескольких местах, с пятнами, которые рассказывали историю тридцатилетней работы лучше любой автобиографии.

— Начинаем, — подтвердил он. — Воронин, форма готова?

Воронин — Михаил Фёдорович, старший литейщик, человек немногословный и точный, как хронометр, — кивнул из угла мастерской, где уже стоял муфельный тигель.

— С утра прокалил. Можно лить.

Литейная форма была изготовлена заранее — по точному макету яйца, из специальной смеси гипса и кварцевого песка. Двусоставная, с замком, рассчитанная на заливку целиком. Температура плавки серебра — девятьсот шестьдесят один градус. Перегрев — и металл станет пористым. Недогрев — не зальёт форму полностью. Разница между шедевром и браком — в нескольких градусах.

Воронин загрузил первые слитки в тигель. Печь загудела, набирая температуру. Мастерская наполнилась сухим жаром. Отец стоял у печи, не отрывая взгляда от термометра — старомодного, ртутного, которому доверял больше, чем любой электронике.

Я не вмешивался. Это была зона экспертизы отца и Воронина. Моё дело — организация, планирование, контроль. А литьё — их искусство, их территория.

Серебро плавилось медленно. Сначала слитки потеряли блеск, потом начали оплывать по краям, как ледяные скульптуры на мартовском солнце. Потом — жидкое зеркало, раскалённое, подвижное, живое.

— Готово, — сказал Воронин.

Отец кивнул. Воронин взял тигель специальными щипцами — уверенно, без единого лишнего движения — и начал заливку. Жидкое серебро потекло в форму тонкой сияющей струёй. Мастерская озарилась мягким красноватым светом.

Заливка длилась минуту. Потом — ожидание. Медленное, контролируемое охлаждение: слишком быстрое — трещины, слишком медленное — зернистая структура. Воронин укрыл форму асбестовой тканью и выставил таймер.

Через четыре часа форму вскрыли.

Яйцо-заготовка лежало на верстаке — ещё грубое, со следами литья, без единой чешуйки и детали. Но форма была правильной, пропорции — точными. Двадцать шесть сантиметров в высоту, восемнадцать в поперечнике. Отец осмотрел его со всех сторон, простукал деревянным молоточком — звук был чистый, без глухих тонов, означавших бы пустоты или трещины.

— Годится, — произнёс он. И позволил себе улыбку.

Первый шаг. Самый простой и самый важный — потому что без него не было бы остальных.

Но простые шаги на этом закончились.

Параллельно с отливкой мы работали над тестовыми образцами чешуек. Девять типов — от крупных, размером с ноготь мизинца, для «живота» дракона, до мельчайших, едва различимых глазом, для кончика хвоста. Каждый тип — свой профиль, свой изгиб, своё гнездо для будущего самоцвета. Каждая чешуйка должна была идеально прилегать к поверхности яйца, к соседним чешуйкам, и при этом оставлять достаточно места для камня и артефактного контура.

Теория была безупречна. Практика — нет.

Первая попытка пайки чешуйки к тестовому образцу закончилась тем, что серебряная пластинка скрутилась, как берёзовый лист на огне. Серебро девятьсот девяносто девятой пробы — металл красивый, чистый и невыносимо капризный. Мягкий, как масло, деформируется при малейшем перегреве. Зазоры между чешуйками плыли, края загибались, геометрия летела к чёрту.

Вторая попытка — не лучше. Третья — ещё хуже.

— Да чтоб тебя!

Отец злился. Это было редкое зрелище — Василий Фридрихович, обычно спокойный, стиснул зубы и смотрел на скрюченную чешуйку так, будто она лично его оскорбила.

— Проклятое серебро, — процедил он. — Слишком чистое. Девятьсот двадцать пятая проба была бы послушнее, но нет — нам нужна именно эта…

— Может, всё же добавить медь? — предложил Воронин. — Два-три процента, для жёсткости?

— Нет. — Отец покачал головой. — Медь изменит цвет. И повлияет на проводимость артефактных контуров. Каждая примесь — потеря в магическом отклике.

Два дня мы бились. Меняли температуру пайки, пробовали разные флюсы, экспериментировали с методами крепления. Я подсказывал решения из опыта «прадеда» — некоторые работали, некоторые нет. Серебро конца девятнадцатого века и серебро нынешнее вели себя по-разному, и многие мои старые рецепты требовали адаптации.

На исходе второго дня, когда мастерская была завалена бракованными чешуйками, а терпение всех участников процесса приблизилось к нулевой отметке, решение нашлось.

Предварительный отжиг.

Идея была моя, но адаптированная к текущим условиям. Перед пайкой каждую чешуйку нужно было прогреть до шестисот градусов, выдержать десять минут и медленно остудить.

Отжиг снимал внутренние напряжения в металле — те невидимые силы, которые заставляли серебро скручиваться и капризничать. После процедуры металл становился послушным, пластичным, готовым принять нужную форму и удержать её.

Воронин скептически поднял бровь, но молча загрузил партию чешуек в печь. Шестьсот градусов. Десять минут. Медленное охлаждение.

Потом — пайка.

Чешуйка легла на тестовую поверхность как влитая. Ровно, плотно, без единого зазора. Края не загнулись, геометрия — идеальная. Место для камня — точно по чертежу.

Отец и Воронин молча переглянулись…

Василий улыбнулся. Не широко, не победно — той тихой, глубокой улыбкой мастера, который после долгих поисков нашёл ответ. Улыбкой, которая стоила больше, чем любые аплодисменты.

— Вот оно, — сказал он. — Вот оно, мужики!

Первый серьёзный технологический барьер был преодолён. Впереди были десятки других: крепление камней, нанесение артефактных контуров, сборка дракона, соединение всех элементов в единое целое. Но начало было положено.

Вечером мы сидели в мастерской — уставшие, но довольные. Обсуждали план на завтра: начать серийный отжиг чешуек, продолжить обработку яйца-заготовки, подготовить шаблоны для дракона. Часы показывали девять, за окнами давно стемнело, и мастерская была освещена только рабочими лампами — уютный остров тёплого света в мартовской темноте.

И тут зазвонил телефон.

Отец посмотрел на экран, поднял бровь и нажал кнопку громкой связи.

— Слушаю, Марго.

— Василий! — голос Маргариты Аркадьевны ворвался в мастерскую, как ветер в открытую форточку, — бодрый, возбуждённый, с придыханием человека, который еле сдерживает эмоции. — Василий, дорогой, есть новости!

Глава 8

Отец выпрямился. Мы с Ворониным замерли — тот с чешуйкой