это Лилька с ним носится как с писаной торбой «Витька то, Витька се!». Она уперла руки в бока и выпрямилась, глядя как чешки продолжают игнорировать своего тренера.

— Маш? — Валя Федосеева подходит ближе: — что там за бунт на корабле? Играть будем?

— Кто бы знал… — Маша смотрит через сетку и поворачивается к Вале: — Валь! А ты бы при каких обстоятельствах вот так нашего тренера стала бы игнорировать?

— Чего? — Валя моргает. Хмурится. Чешет в затылке.

— Ну?

— Да не нукай ты… — Валя разводит своими могучими руками в стороны: — не знаю я. Витька… он же не авторитарный. Он и не приказывает обычно ничего, мы сами все.

— Это потому, что Виктор Полищук — прирожденный манипулятор и гипнотизер. — говорит Юля Синицына, подойдя к ним: — он все устраивает так, что мы думаем, будто нам самим этого хочется.

— Не преувеличивай, Юль…

— Да? Вот тебе факт — ему нужно было наедине с Жанной Владимировной остаться, и мы все — отправились в прогулку по ночной Праге. Два факта, Мария, два абсолютно не связанных между собой факта. Совпадение? Случайность? Все задавай себе вопрос — кому это выгодно? И что бы там не происходило — все и всегда льет воду на мельницу Виктора.

— У них двадцатка слабая. — говорит Арина Железнова, которая стоит рядом: — Маш, давай я ее выбью? У нее коленка левая больная, видно, что она ее бережет, влуплю пару раз — станет хромать…

— Арина!

— Даже одного раза хватит, если заряжу как следует…

— Ничему тебя жизнь не учит, Принцесса Железяка. — гудит Валя Федосеева: — посеяв насилие ты пожнешь насилие. Мало тебе было от Лильки в тот раз?

— … да все я понимаю! — обижается Арина: — но если их вывести из себя, спровоцировать, то они ошибок больше начнут совершать! И… уж от кого, так от вас я это выслушивать не собираюсь, тетя Валя! Вы в тот раз актеров чуть не покалечили на съемочной площадке!

— Тетя Валя⁈

— Валь, успокойся, она же мелкая совсем, ей только восемнадцать стукнуло…

— Это я — тетя Валя⁈

— Валь, ну чего ты…

— Нет, она бы еще «баба Валя» сказала!

— Я тут самая старая, Валь, ты моложе меня на пять лет… все, все. А ты, Железнова, больше ее не провоцируй.

— Так, а я что? Как к ней обращаться? На «ты» и «Валька», как вы все? Я так не могу, Валентина Федоровна — человек взрослый и солидный и…

— «Валентина Федоровна»⁈

Судья наконец собрался с духом и объявил перерыв, девушки потянулись с площадки на скамейку, рядом с которой стоял Виктор и задумчиво смотрел на чешскую команду.

— Вить, что происходит-то? — спрашивает у него Маша, взяв протянутое полотенце и уже успев отпить из предложенной бутылки с минералкой.

— А происходит слом карьеры. — рассеянно отвечает Виктор, продолжая смотреть на тренера чешской команды: — или я ничего не понимаю или чья-то карьера сегодня полетит вниз стремительным домкратом. Хрусть и пополам…

— Где? — Маша поворачивается и вместе с ним смотрит на чешскую команду, которая стоит у своих скамеек и выслушивает своего тренера.

— Где⁈ — вторит ей Лиля Бергштейн, которая вклинивается между ними и смотрит туда же: — не вижу. Вить?

— Много званых, но мало избранных. — туманно замечает Виктор и поворачивается к ним: — Маш, а ты чего скажешь?

— У них команда сильная. Очень сильная, — отвечает Маша на автомате: — правда эта двадцатка… — тут она спохватывается и складывает руки на груди: — Витька!

— А?

— Юля говорит, что ты манипулятор. И ты снова мной манипулируешь! Не пытайся тему сменить!

— Юля права. Я манипулятор.

— А еще он хлеб в сахарницу макает, я сама видела. — вставляет Лиля: — и храпит и ноги у него холодные — жуть!

— Лилька!

— А я чего? Я — прелесть.

— Она — прелесть. — соглашается с Лилей Виктор: — тут я даже спорить не буду. Вон как на нее этот молодой смотрит… как там его? Дворник? Интересная фамилия. Говорят, он актер!

— Он меня на площади леденцами угощал и такими длинными булочками, длинные и тонкие, вдоль разрезаны, а там сверху какая-то штуковина нанесена, пряная и острая, а потом все вместе в духовке запекается, вкуснотища! — сообщает Лиля.

— Тебе лишь бы поесть. — отмахивается Маша: — Вить, а Вить! Давай говори уже!

— А чего говорить? — вздыхает Виктор: — видишь же, что происходит. Кто-то из руководства на самом верху решил нас наказать, вместо команды второй лиги нам подсунули национальную сборную, сыгранную команду уровня мирового чемпионата. Но заменить капитана они не могли, капитан у них в реестре записана. Вот и вышло так, что все, кроме капитана — из сборной. Они тут — инструмент мести, Маш. Но… — на лице у Виктора расплывается улыбка: — в такие моменты я всегда вспоминаю Александра Грина.

— А? — не понимает Маша.

— Люди не инструменты. — объясняет Виктор: — они решили все по-своему. Чтобы выиграть этот матч они должны были усадить «двадцатку» на скамейку запасных и не трогать ее до конца матча. Но «двадцатка» вышла на площадку, вышла с капитанской повязкой на рукаве и с гордо поднятой головой. Я могу ошибаться, но мы видим там самый настоящий бунт. Она против того, чтобы играть нечестно.

— Лучше бы она это сразу высказала. — ворчит Маша: — а долбить нас игроками сборной в первом сете — это было нормально?

— Она же тоже человек, Маш. — поворачивает к ней голову Виктор: — у нее карьера, у нее амбиции, страх в конце концов. Это международный матч, и я только сейчас понимаю, насколько он важен для них. Полагаю, что на нее очень сильно надавили… а сейчас у нее наконец лопнуло терпение. Как там — «приходит день, приходит час, приходит миг… и рвется связь»! — напевает он.

— Поешь ты просто ужасно…

— Кипит гранит, пылает лед и легкий пух сбивает с ног — что за напасть!

— Боже… пожалуйста прекрати.

* * *

Катя Рокотова стояла рядом, сложив руки на груди и все слышала. И ужасное пение Полищука, и его дурацкую манеру все превращать