в них жизнь. Я смотрела на его губы, на то, как он трёт мои пальцы, пытаясь вернуть им тепло.

Но я не чувствовала его прикосновений.

Это осознание ударило первым проблеском чего-то похожего на страх. Не эмоцией — мыслью. Холодной, ясной мыслью: это неправильно. Я должна чувствовать. Я должна радоваться. Он спас меня. Он поверил. Это — то, о чём я молила богов на эшафоте. Это — спасение.

Но внутри — ничего.

Я смотрела на его лицо, на слёзы, на дрожащие губы, на то, как он целует мои пальцы, как шепчет моё имя — и не чувствовала ничего. Ни нежности. Ни боли. Ни даже жалости к нему.

И это начало пугать.

Не страх смерти. Не страх боли. Страх вечности в этом состоянии — когда мир существует вокруг тебя, а ты — пустая оболочка, смотрящая сквозь стекло на чужую жизнь.

Судьба явно решила посмеяться надо мной! Спасение пришло, а я уже не способна его принять.

Глава 27

Клеофа поднесла к моему рту чашку. Горький запах ударил в нос — травы, коренья, что-то металлическое. Я выпила. Не потому что хотела. Потому что глотательный рефлекс ещё работал. Жидкость скользнула вниз — тёплая, едкая. Но и она не согрела.

Я засыпала. Не погружалась в сон — просто гасла, как свеча без воска. Последнее, что я увидела: Иаред, сидящий у кровати, держащий мою руку в своих ладонях. Его лицо — маска отчаяния. А я — равнодушная статуя, не способная даже моргнуть в ответ.

Тьма.

Потом — свет за веками. Я открыла глаза.

Комната. Солнце за окном — бледное, зимнее. На подушке — следы от моей головы. На руках — ни инея, ни кристаллов. Кожа — просто кожа. Тёплая. Живая. Даже без синяков и ссадин. Ничего не болело.

Я села. Движения были чужими — механическими, будто я управляла куклой. Пальцы потянулись к губам. Иней растаял. Губы — мягкие, обычные. Я провела ладонью по щеке. По шее. По груди.

Ощущение было. Ткань простыни под пальцами. Холод дерева стола. Собственное дыхание в горле — лёгкое, почти незаметное.

Считай, первый шаг из могилы! Я обрадовалась, трогая всё, что меня окружает. Да! Я чувствую! Чувствую шелк наволочки, чувствую пальцами вышивку…

Я приложила ладонь к груди.

Сердце билось. Тихо. Ровно. Монотонно, как капли воды в пустой бочке. Под пальцами — кожа, кости, плоть. А глубже, там, где раньше жила любовь, боль, страх, надежда — ледяная корка. Тонкая. Хрупкая. Но непробиваемая. Я физически ощущала её: хрустящую, прозрачную, как глазурь на ягоде. Она не давала сердцу сжаться от горя. Не позволяла ему трепетать от радости. Она просто была — вечная, безмолвная тюрьма для того, что когда-то умело любить.

Оно больше не болело. Оно просто… было. Как камень. Как лёд на реке весной — ещё держится, но уже знает, что растает. Или нет.

Дверь открылась.

Я не обернулась. Я по шагам узнала, кто это…

— Ингрид… — прошептал голос мужа.

Я услышала. Узнала голос. Но внутри — тишина. Ни трепета. Ни боли. Ни даже тени того, что когда-то заставляло сердце биться чаще при одном его имени.

Я медленно повернула голову.

Он стоял в дверях. Без короны. Без плаща. Просто мужчина — высокий, измождённый, с тенью под глазами и трещиной в душе, которую я видела даже сквозь лёд внутри себя. Его плечи опустились — не от усталости. От бессилия. От того, что он держит в руках своё преступление и не знает, куда его положить.

Он смотрел на меня — и в его глазах была целая вселенная: раскаяние, надежда, страх, любовь, боль. Всё сразу. Всё — для меня.

— Прости меня, — прошептал он, и его руки обвили мои плечи сзади. Пальцы впились в кожу — не грубо, а отчаянно, как тонущий хватается за спасательный круг. Его губы коснулись моего плеча — того самого места, где ещё вчера натирала до кровавых мозолей ржавая цепь с камнем «Убийца».

Глава 28

Внизу живота что-то дрогнуло — тень былого отклика. Но сердце не ответило. Лёд не позволил. Я почувствовала, как что-то внутри колет — не болью, а тупым уколом невозможности. Словно сердце пыталось сжаться, но ледяная корка не дала ему пошевелиться.

— За что? — спросила я, глядя в окно. На снег. На пустоту. — За что ты просишь прощения?

— За всё, — прошептал Иаред, и его дыхание обожгло мне шею. — За то, что не поверил. За то, что позволил им стричь твои волосы. За то, что смотрел, как в тебя бросают камни… За то, что отвернулся в тот момент, когда ты больше всего нуждалась в моей вере… За то, что обрек тебя на всё это, поверив брату…

— Я не хочу прощать, — произнесла я, вкладывая в каждое слово не злость, а усталость. Усталость вечности. — Понимаешь? Я должна. По закону. По долгу. По тому, что ты — мой муж. Но я… я не могу. Не из злобы. Просто… лёд не позволяет. Он не даёт сердцу сжаться в прощении. Он не даёт душе ответить.

Я посмотрела на свою руку. На запястье, где раньше горела золотом драконья метка — символ нашей связи. Теперь там лежал иней. Тонкий, ажурный, как кружево. Метка не светилась. Не пульсировала. Она замёрзла. И я даже не чувствовала прикосновения собственных пальцев к этому месту. Словно рука была чужой. Словно я уже не его истинная. Словно связь разорвалась в тот момент, когда он поверил лжи.

— Скажи мне, что я должен сделать, чтобы помочь тебе простить меня? — послышался шёпот на ухо.

— Помочь? — я горько усмехнулась.

Слёзы выступили на глаза, когда я вспомнила вонь камеры, чувство безысходности, боль от мысли, что мне не верят, хотя я кричу эту правду до хрипоты.

— А ты можешь сделать так, чтобы я всё забыла? — я сглотнула, глядя на снег за окном. «Скоро весна», — прошептало что-то внутри. Но весна не растопит лёд в груди. — Забыла, как оправдывалась перед тобой в этой комнате, а ты предпочёл ложь брата? Сможешь стереть из памяти вонь гнилой соломы в камере? Как капала вода в разбитую миску — кап… кап… кап… — и каждая капля отсчитывала секунды до моей смерти?

Мой голос дрогнул. Не от слёз.