Мы оба усмехнулись и на этом тему закрыли. Никаких уточнений. Никаких вопросов. Он принял ответ так, как принимают шутку, за которой может скрываться что угодно.

Мы разошлись у поворота к корпусам. Он хлопнул меня по плечу на прощание, крепко, без осторожности.

— Рад, что ты вернулся, — сказал он и пошёл дальше, уже посвистывая.

Я остался на месте ещё на пару секунд, глядя ему вслед. В академии по-прежнему хватало правил, проверок и взглядов, от которых хотелось держаться подальше.

Но не всё вокруг стало холодным.

Мы столкнулись в коридоре почти лоб в лоб. Я выходил из аудитории, она шла навстречу, листая конспект на ходу. Шаг, ещё шаг — и она остановилась так резко, что страницы сдвинулись, край тетради смялся под пальцами.

Она подняла взгляд. Сначала — мимо. Потом вернулась. Замерла. Я сделал шаг навстречу, больше из инерции, чем по решению. Она вдохнула глубже, чем требовалось, и попыталась что-то сказать, но фраза рассыпалась на первом слове.

— Живой... — начала она и замолчала.

— Видимо, слухи преувеличены, — сказал я.

Она моргнула, будто сбрасывая наваждение, и усмехнулась. Плечи опустились, спина выпрямилась, тетрадь оказалась прижата к груди слишком крепко.

— Где ты был? — спросила она.

— Проверял, плоская ли земля, — ответил я. — Добежал до края. А впереди почему-то оказалась столица. Выходит, учёные чего-то не знают.

Она рассмеялась. Сначала коротко, потом свободнее. Коридор вокруг нас продолжал жить своей жизнью: кто-то проходил мимо, кто-то спорил, хлопали двери. Мы стояли в этом потоке, не спеша его продолжать.

— Ты всегда умел находить сомнительные способы исследования мира, — сказала она.

— Метод эмпирический, — ответил я.

Мы обменялись ещё парой фраз — ни о чём и обо всём сразу. О занятиях. О том, как поменяли расписание. О том, что в северном крыле снова ремонт. Разговор держался на лёгких словах, будто любое другое могло оказаться лишним.

Она кивнула на прощание и пошла дальше. Шаги сначала были быстрыми, потом выровнялись. Я смотрел ей вслед ровно столько, сколько позволял коридор.

— Эй, — окликнул меня Киря, когда мы отошли в сторону. — Знаешь… она последние два месяца ходила как тень.

— Академия располагает, — сказал я.

— Не в этот раз, — ответил он и больше ничего не добавил.

Мы разошлись. Коридор снова стал просто коридором. Но что-то осталось между стенами — не сказанное, не оформленное, слишком заметное, чтобы делать вид, что его нет.

Глава 5

Дом Млюковых встретил тишиной. Не пустотой — именно тишиной, в которой слышно, как кто-то живёт за стенами, но не выходит навстречу. Я назвал имя, меня провели внутрь без вопросов. Слишком быстро, чтобы это выглядело случайно.

Дарья появилась в конце коридора. Остановилась, будто не ожидала увидеть меня именно сейчас. На мгновение — совсем короткое — она просто смотрела. Потом сделала шаг вперёд и выдохнула. Глубоко. Заметно.

— Ты… — начала она и остановилась.

— Видимо, да, — сказал я.

Она кивнула, словно подтверждая что-то для себя, и подошла ближе. Мы стояли на расстоянии вытянутой руки. Слова не спешили. И в этом было больше смысла, чем в любом разговоре.

— Я слышала, что ты пропал, — сказала она наконец.

— Врут, — ответил я. — Просто немного задержался.

Она улыбнулась, но взгляд остался внимательным. Мы обменялись ещё парой фраз — коротких, осторожных. О погоде. О занятиях. О том, что в городе стало больше стражи. Тишина между нами держалась плотнее слов, и никто из нас не пытался её разорвать.

Шаги раздались со стороны лестницы.

— Госпожа Дарья, — произнёс слуга, останавливаясь на почтительном расстоянии. — Ваш дядя просил напомнить, что вам следует поторопиться.

Она едва заметно вздрогнула.

— Да, — сказала девушка. — Сейчас.

Он ушёл так же тихо, как появился. Время между нами сжалось до нескольких секунд.

— Ты надолго? — спросила она.

— Зависит от обстоятельств.

Она посмотрела на меня дольше, чем требовалось для вежливости. Взгляд задержался, будто искал что-то, что нельзя было спросить вслух.

— Где ты был? — спросила она тихо.

— Искал самый красивый подарок для девушки, — ответил я. — Но так и не нашёл ничего достойного.

Я достал небольшой футляр. Слишком простой для такого дома, но внутри лежал браслет — тонкий, аккуратный, явно дорогой. Видно было, что выбирали быстро, без долгих сравнений, полагаясь на вкус и доступность.

Она приняла его не сразу. Пальцы сомкнулись на футляре осторожно, будто он мог быть тяжелее, чем выглядел.

— Спасибо, — сказала она.

— Он не идеален, — добавил я.

— Он прекрасен, — ответила она и улыбнулась чуть теплее.

Снова шаги. Уже ближе. Время закончилось.

— Мне пора, — сказала она.

Она посмотрела ещё раз. Дольше, чем нужно для прощания. В этом взгляде было что-то сдержанное, тревожное, словно слова оставались за плотной преградой, которую нельзя было переступить.

Она ушла, не оборачиваясь. Я остался стоять в коридоре, чувствуя, как пространство вокруг снова наполняется чужими правилами и невидимыми ограничениями.

И почему-то не покидало ощущение, что она боится.

Вопросы начали повторяться. Менялись лица, интонации, поводы — суть оставалась одной.

— Где ты был?

Спрашивали между делом. Спрашивали осторожно. Спрашивали с любопытством или с тревогой. Иногда — будто просто проверяя, совпадёт ли ответ с уже услышанным.

Я отвечал по-разному.

Каждая версия подходила своему слушателю. Не спорила с их ожиданиями. Не требовала продолжения. Легенда постепенно обрастала слоями, становилась плотнее, надёжнее. В неё можно было завернуться, как в плащ, и идти дальше, не оглядываясь.

Правда оставалась внутри. Без слов. Без свидетелей. Чем меньше о ней знали, тем дольше она оставалась моей.

Я отвечал спокойно, не путаясь, не возвращаясь к старым формулировкам. Ложь перестала быть чем-то отдельным. Она стала инструментом.

В академии это понимали лучше, чем где бы то ни было.

Я остался один ближе к вечеру. Академия шумела где-то по краям — шаги, голоса, хлопки дверей, — но до меня этот шум доходил глухо, как через толстую стену. Я стоял у окна в пустом коридоре и смотрел на двор, где студенты расходились по своим делам так, будто ничего не произошло.

Мир вернулся.

А жизнь — нет.

Я перебрал задачи без спешки, одну за другой, как выкладывают на стол ножи перед работой.

Восемь разломов.

Слабые. Разные. Разнесённые по