рода Бутурлиных, вот что погонит Граню снова в Псков. Я сумел заинтересовать его, как после Клушина, когда отправил в Калугу за воровскими тогда дворянами и детьми боярскими, среди которых был и родич его Матвей Бутурлин. Теперь же предложение моё ещё опасней, и тем сильнее оно заинтересовало Граню ещё до того, как я начал рассказывать в чём его суть.

Он снова мчался на ворованных конях, как когда-то из-под Царёва Займища к Калуге, теперь же из Москвы в Псков. Цепи с него сбили, вернули саблю, выдали кое-какого припаса, но всё это он предпочёл забыть, отдавшись стихии лихой скачки. Менял коней, чтобы не уставали слишком сильно, и так проехал ночь и ещё день, не слезая в седла, словно татарин. Остановился только в Волоке Ламском, когда уже ноги не гнулись и спина почти не сгибалась. Как ни был привычен к долгой скачке Граня, но не в таком же бешенном темпе. Заночевав в съезжей избе на окраине Волока, он ранним утром продолжил путь. Правда, выданный на дорогу кошель его сильно похудел, ведь за постой и прокорм не только себе, но и паре коней пришлось хорошо заплатить. Этак ближе к Великим Лукам придётся-таки от одного коня избавиться, прикинул себе Граня, потому как не потянет он после двух коней кормить. Чем дальше тем земля сильней разорена, и цена на хлеб и сено с овсом будет только расти. Князь Скопин был, конечно, очень щедр, да только всё равно серебра его хватит не так чтобы уж надолго.

Две недели проведя в пути Граня проехал по Ольгинскому мосту к Власьевским воротам Пскова. На воротах дежурили пара стрельцов во главе с воротником, державшим при себе явно для важности затинную пищаль.[1]

— Кто таков? — поинтересовался у него воротник, смерив Граню профессионально подозрительным взглядом.

Бутурлин и в самом деле выглядел не лучшим образом, две недели в седле татарским манером с ночёвкой то в съезжих избах, то вовсе на голой земли, благо спать на кошме Граня и не отвыкал, сказались на его внешнем виде не лучшим образом. Самого себя со стороны он конечно не видел, но наверное походил сейчас более на шиша, чем на дворянина, несмотря на саблю на поясе. Времена нынче такие, что всякий шиш может с саблей ходить вместо ослопа, поди проверь, в какой разрядной книге он записан, когда в иных местах ни книг ни приказов не осталось.

— Сын боярский, — ответил воротнику Граня, глянув сверху вниз и лихо подбоченясь в седле. — Приехал послужить царю истинному. Али во Пскове это возбраняется?

— Не возбраняется, — кивнул воротник. — Да только ты, мил-человек, назвался бы казаком, тогда б сразу видно было, что правду говоришь. Для сына боярского больно ты убог.

— Я вот сейчас за твои слова, — погрозил ему свёрнутой кольцом плетью Граня, — угощу тебя как должно! Пропускайте уже, недосуг мне с вами языками чесать!

— Да проезжай, чего уж, — пожал плечами воротник. — Раз хочешь царю истинному послужить, для тебя Власьевские ворота́ завсегда открыты.

Удивившись той лёгкости, с какой удалось проникнуть в Псков, Граня толкнул уставшего коня каблуками и скакун послушно прошёл мимо воротника со стрельцами. Те и не глянули в его сторону. Не смотрели они и когда Граню окружил отряд казаков, по всей видимости, дежуривших неподалёку от ворот. Видимо, воротник к ним сразу же послал кого-то, наверное, мальчишку из прикормленных, и казаки уже знали, кого следует брать в оборот.

— Далече собрался, болезный? — глянул на него старшой казаков.

Как будто повторялись его приключения в Калуге, вот только на сей раз ставки куда выше. И это нравилось Гране Бутурлину, несмотря на опасность, которая грозила ему прямо сейчас.

— Царю законному служить, — ответил он.

— Добро коли так, — кивнул казак. — А как служить думаешь?

— Сабля у меня есть, — хлопнул по ножнам Граня, — да пара пистолей во вьюках лежат, да ещё самопал съезжий. Уж как-нито послужу царю.

— Ишь ты и сабля у него, и пистоли, и самопал съезжий, — откровенно потешался старшой казаков. — Так айда к нам, в казаки. Нам такие нужны. Царь-то у нас теперь казацкий.

— Я — сын боярский, — снова подбоченился Граня, — и как бы ни оскудел, а показачиваться не стану.

— Гордый значит, — усмехнулся старшой. — Ну так поехали с нами до воеводы, пущай он тебя к делу определит.

— А и поехали, — кивнул Граня. — Я не псковский, не новгородский, дороги к воеводской избе не знаю.

Казаки и в самом деле проводили его до воеводской избы. Видимо, одного-единственного сына боярского не сочли опасным. Тем более что приехал он открыто, не скрывал, что носит во вьюках оружие. Быть может, и в самом деле хотели его переманить в казаки, лихие люди там всегда в почёте. Да только с первого взгляда опытный старшой понял, не пойдёт к ним такой, гордый больно. Бить его при всём честном народе смертным боем не за что, в Пскове обстановка очень уж взрывная. С вернувшимся из ополчения князем Хованским пришло достаточно много дворян и детей боярских, и они вполне могли дать отпор казакам Заруцкого, и регулярно давали. Так что провоцировать их невесть из-за кого, поднося натурально факел с пороховой бочке, старшой уж точно не хотел бы.

В воеводской избе Граня уже бывал, и не так давно. Но конечно не стал говорить об этом. Старшой казаков переговорил с дьяком, тот кивнул и велел Гране ждать, когда позовут.

— У воеводы и без тебя дел полно, сын боярский, — ворчливым тоном заявил он. — А помест ждёшь, поди до подьячих, пущай запишут тебя как надобно с именем-отчеством да с городом. Да расспрос учинят кто таков. И коли есть те, кто за тебя во Пскове поручится, тоже говори сразу, потому всё одного понадобится.

Граня послушно отправился к подьячим и рассказал о себе всё. Самовидцев, кто мог бы за него поручиться не назвал, не было таких. Сперва хотел пошутить и сказать таким самого воеводу Хованского, но после решил, что не стоит так шутить. Не к месту шутка будет, и так его положение не слишком завидное, и то, что он сам в это дело ввязался, ничего не меняет.

— Ступай пока, — махнул ему дьяк, пробежав глазами расспросный лист, —