подошёл к ближайшему работнику — Михею, который как раз вёз тачку с промытым песком.

— Ты, — обратился он строго, по-чиновничьи. — Как тебя зовут?

Михей остановился, поспешно снял шапку, мялся, явно не зная, как правильно себя вести перед таким важным барином.

— Михей, ваше благородие, — пробормотал он, опустив глаза.

— Отвечай прямо и честно, — приказал Кошкин жёстко. — Сколько тебе здесь платят за работу?

— Рубль серебром каждый месяц, ваше благородие, — Михей поднял голову, в голосе его зазвучала гордость. — Плюс ещё личная доля от золота, которое находим при промывке. Да ещё Андрей Петрович премии выдаёт тем, кто особенно хорошо и честно работает.

Кошкин явно удивился, приподняв одну бровь.

— Рубль серебром плюс доля от добычи? Это более чем щедро по местным меркам.

— Да, ваше благородие, — Михей закивал горячо. — Я раньше на других приисках работал, у разных хозяев. Там нам гроши давали, да ещё половину из них воровали, недоплачивали, придирались. А здесь всё честно, по справедливости. Андрей Петрович данное слово всегда держит крепко.

— Применяют к вам телесные наказания? Бьют плетьми за провинности?

— Нет, ваше благородие, никогда, — замотал головой Михей. — Если кто серьёзно провинится — штраф вычтут из доли или на самую грязную работу отправят на время. Но бить, калечить — Андрей Петрович строго-настрого запретил. Говорит, это бесчеловечно и только озлобляет людей.

Кошкин кивнул, явно отмечая это про себя, отошёл и подошёл к другому работнику — Кузьме, который отдыхал после смены, попивая квас из деревянной кружки.

— А ты доволен условиями работы и жизни здесь?

Кузьма, не ожидавший внезапного вопроса от такого важного человека, растерялся на секунду, потом выпалил честно и прямо, как умел:

— Доволен, ваше благородие, грех жаловаться. Еда добротная, три раза на день горячая. Спим в тепле, в бараке, а не на голой земле под открытым небом. Работа, конечно, тяжёлая, спину ломит, руки в мозолях, но платят честно и вовремя, никто не обманывает. Где ещё такое сыщешь в наших краях?

Кошкин обошёл ещё несколько человек, задавая похожие вопросы. Ответы были одинаковыми — люди довольны, никто не жаловался на жестокость или эксплуатацию. Да, работа была тяжёлой — но она всегда тяжёлая на приисках. Зато условия были человеческими, а плата — справедливой.

Ревизор ещё раз медленно обошёл весь лагерь, заглядывая в углы, проверяя мелочи — чистоту в углах бараков, исправность замков на складах, состояние рабочего инструмента. Всё было в порядке. Идеальном порядке.

Наконец он вернулся ко мне, остановился, скрестив руки на груди. На его лице читалось сложное чувство — смесь недоумения, разочарования (в свой ожидаемый результат) и искреннего уважения.

— Господин Воронов, — произнёс он медленно, подбирая слова. — Я приехал сюда, ожидая найти вопиющие нарушения закона. Жалобы, которые массово поступали на ваше предприятие в губернское правление, описывали это место как настоящий рассадник беззакония, жестокой эксплуатации и преступной деятельности. Но то, что я вижу своими глазами…

Он выдержал театральную паузу, оглядывая лагерь ещё раз.

— Это образцовое хозяйство. Порядок и дисциплина на высочайшем уровне, искренняя забота о благополучии рабочих, передовые технологии. Если бы все золотые прииски в нашей губернии работали так, как ваш, у нас не было бы ни бунтов, ни массовых побегов, ни жалоб от крестьян.

Я позволил себе слабую, скромную улыбку.

— Благодарю за высокую оценку, господин ревизор. Я придерживаюсь одного простого принципа: если ты относишься к людям по-человечески, с уважением и справедливостью, они отвечают тебе преданностью и качественным трудом. Это выгодно не только им, но и мне как хозяину. Довольный работник — продуктивный работник.

Кошкин медленно кивнул, соглашаясь с этой логикой.

— Разумный и, должен признать, редкий подход в наших краях. Большинство владельцев приисков выжимают из людей всё соками, не думая о последствиях. Но тогда у меня возникает закономерный вопрос, господин Воронов: зачем кто-то так упорно и систематически пытается очернить вас в глазах властей? Кто подавал все эти жалобы?

Я выдержал небольшую паузу, делая вид, что обдумываю, стоит ли называть имя, хотя ответ был готов заранее.

— Купец Рябов Гаврила Никитич, — произнёс я спокойно, но твёрдо. — Мой прямой конкурент в этом районе. Он владел всеми соседними приисками, но полностью разорился из-за крайне неумелого, хищнического управления и собственной безудержной жадности. Его люди разбежались, оборудование пришло в негодность, долги перед кредиторами выросли до небес. Теперь он пытается вернуть утраченные позиции единственным доступным ему способом — очерняя меня перед властями и надеясь, что губернское правление закроет моё предприятие как незаконное, а мои участки передадут ему для «восстановления справедливости».

Кошкин заметно нахмурился, его лицо стало жёстче.

— Это крайне серьёзное обвинение, господин Воронов. Вы обвиняете уважаемого купца в злонамеренной клевете с целью незаконного завладения чужим имуществом.

— Я готов представить неопровержимые доказательства своих слов, Фёдор Ильич, — я достал из внутреннего кармана сюртука сложенный лист — одну из жалоб Рябова, копию которой Степан ловко перехватил через подкупленного Аникеева. — Вот копия одной из его многочисленных жалоб. Прошу, изучите внимательно: в ней нет ни единого конкретного, проверяемого факта. Только расплывчатые, голословные обвинения. «Незаконная добыча» — без указания, какой именно закон нарушен. «Жестокая эксплуатация» — без имён пострадавших. «Колдовство и связь с нечистой силой» — последнее особенно показательно, не находите? Рябов не брезгует даже самыми абсурдными суевериями, лишь бы любым способом меня оклеветать и очернить.

Кошкин взял протянутый лист, развернул, пробежал глазами текст, и на его лице отразилось нескрываемое отвращение.

— Колдовство… Связь с дьяволом… — он поморщился, как от неприятного запаха. — Это действительно несерьёзно и недостойно. Подобные средневековые обвинения без малейших доказательств только дискредитируют самого заявителя и подрывают доверие к его словам.

Я внутренне торжествовал, но внешне сохранял спокойствие.

— Именно так, Фёдор Ильич. Но Рябов, к глубокому сожалению, не ограничился только бумажной войной и жалобами. Он пошёл намного дальше, он…

И в этот самый момент, недалеко от лагеря взлетела в небо красная сигнальная ракета, а затем, буквально спустя несколько секунд, раздался выстрел. Далёкий, глухой, откуда-то из южного леса. Потом ещё один. И ещё. Затем — целый залп, словно кто-то разом выпустил дюжину ружей. И крики — дикие, звериные.

Кошкин резко обернулся, побледнел.

— Что это⁈ Что происходит⁈

Я мгновенно выхватил пистолет из-за пояса, рявкнул во весь голос:

— Нападение! Бандиты! Все по боевым местам! Игнат, ревизора немедленно в центральный сруб, где дети! Под надёжную охрану! Быстро, живо!

Игнат материализовался рядом, как призрак, схватил опешившего Кошкина за рукав мундира.

— Ваше благородие, прошу, немедленно следуйте за мной! Здесь смертельно опасно! Вас могут убить!

Кошкин попытался вырваться, возмущённо дёргая рукой.