нем большинство – матросы. И не такие уж несознательные дураки они были.

– Что ты несешь?! Ленин ясно объяснил: анархо-эсеровский мятеж, по сути мелкобуржуазный, ступенька для перехода к белогвардейской власти. Вот и все. Точка!

– Никаких буржуев в ревкоме не было, ни мелких, ни крупных. Пятнадцать человек: шесть матросов, пять рабочих, телефонист, лекпом и два интеллигента – штурман и школьный учитель.

– Откуда ты знаешь?! – Отец вытаращил на меня глаза.

Не знаю, черт дери, ну не знаю, правильно ли я поступил, рассказав отцу о своих хельсинкских встречах, – коньяк развязал язык, а может, сидело во мне затаенное желание высказаться, выплеснуть то, что тревожило душу…

Отец был потрясен.

– Ты общался с кронштадтским мятежником?.. Что?!! Он твой тесть?!!

Мне бы покаяться (а, собственно, в чем?) – вместо этого я пустился в путаные объяснения. Большевики народовластие заменили партийной диктатурой… Матросы в Кронштадте хотели переизбрать Советы… остановить ограбление крестьянства…

– Что за чушь порешь? – сердился отец. – Революция была вынуждена защищаться от контры.

– И сама творила насилие – продотряды, отбираловку, расстрелы…

– Это тебе напел твой тесть? А ты уши развесил, внимал мерзавцу, изменнику, удравшему в Финляндию от народного суда!

– От расстрела…

– Да уж, по головке его бы не погладили! – У отца глаза горели, как факелы. – Он стрелял по нам… по мне! Мы шли по льду… умирали, но шли, чтоб раздавить гадюку, антисоветский мятеж… Я горжусь, что был участником штурма! – выкрикнул отец и кулаком по столу трахнул.

На нас оглядывались люди, сидевшие по углам ресторана. Спешно подошла официантка:

– Лев Васильич, вы что хотели? – Она всмотрелась в отца. – Вам плохо, Лев Васи…

– Никогда не было так хорошо, – проворчал отец, прикрыв глаза. – Принеси кофе, пожалуйста.

Молча доели салат, выпили кофе. Мне было не по себе, зря я ввязался в разговор об оттепели, о Кронштадте. Мысленно обругал себя последними словами.

Отец молчал и в такси, когда мы ехали домой. Водитель, молодой и вихрастый, развлекал нас радиомузыкой. «Цветет как в детстве мой вишневый сад… – пела женщина, может Капитолина Лазаренко, или другая певица, не знаю. – Ты помнишь, было нам шестнадцать лет. Когда не знали грусти тень…» Рассеянно текли мои мысли. Когда нам было шестнадцать, мы с Оськой играли в «морской бой»… Когда-то у той вон калитки мне было шестнадцать лет… ну, это из другой оперы…

Мы медленно поднимались на третий этаж. Между вторым и третьим отец вдруг покачнулся, я схватил его под руку. Он поднял на меня строгий взгляд. Мы стояли на ступеньках лестницы, отец, переведя дыхание, сказал:

– Вот что. Меня пытались лишить моей биографии, но у них не вышло. Не пытайся и ты, Вадим.

– Ну что ты, отец, у меня и в мыслях не было!

– Никогда, – сказал он и медленно стал одолевать лестницу.

В трудном, мрачном настроении пребывал в те дни мой отец. Лишь тогда светлел лицом и теплел взглядом, когда Люся прибегала из университета. Она увлеченно рассказывала о прослушанных лекциях, выкрикивала цитаты из курса древнерусской литературы: «И соступишася обои, и бысть сеча зла, и по удолиям кровь течаше» – или как княгиня прощалась с уходящим на битву князем Дмитрием Ивановичем: «…В слезах захлипаяся ко сердечному, ниедина не может словеси рещи».

– Да-да, – кивал отец лысой головой. – Бысть сеча зла… Вся история из них состоит… из сеч… из женских слез тоже…

Рая уехала 30 августа: у нее 1-го начинались занятия в школе. Я же догуливал свой отпуск до 10 сентября. Сопровождал отца к стоматологу – проблем с зубами у него было хоть отбавляй.

А накануне моего отъезда он слег с сердечным приступом. Ночью меня разбудил телефон: Галина попросила подняться. «Скорая» приехала быстро. Молодой врач измерил давление (оно зашкаливало), велел медсестре вкатить отцу укол, вообще провозился часа полтора, пока ему не стало легче. На предложение врача лечь в больницу отец ответил отказом.

– Отлежусь, – сказал он. – Спасибо, доктор.

– Все же подумайте, Лев Васильич. Вы нуждаетесь в серьезном лечении. – После небольшой паузы врач добавил с улыбкой: – А читатели нуждаются в вас.

– Вы меня читали? – Отец надел очки и всмотрелся в доктора, тоже очкастого.

– Читал.

Весь следующий день отец отлеживался. Галина не пошла на работу, отпросилась. Я утром съездил на вокзал, закомпостировал билет на вечерний поезд. Отец дремал, когда я поднялся к нему. Галина возилась на кухне. В кабинете шторы были задернуты от яркого солнца (сентябрь стоял необычно безоблачный), только один настойчивый луч пробился – чтобы осветить фотопортрет моей мамы.

Отец открыл глаза.

– Привет, – сказал тихо. – Наглотался пилюль, в сон клонит.

– Спи, – сказал я. – Я позже зайду.

– Нет. Садись. Ты сегодня уезжаешь?

– Да, вечером.

– Дима, – сказал отец, помолчав. – Как идет у тебя служба?

– Служба всегда идет, – отшутился я. – Даже когда мы спим.

Но отец не принял шутки.

– У тебя были неприятности в связи с моим арестом?

– Были, – не сразу ответил я. – Кое-кто считал, что я не имею права служить в ударном соединении. Но меня отстояли. Я по-прежнему на подплаве.

– По-прежнему помощник командира лодки?

– Да. Продвижения по службе не получил.

– Но теперь… ну, когда я реабилитирован… теперь ты можешь продвинуться? Стать командиром?

– Навряд ли.

– Почему?

– Ну… видишь ли… я не член партии.

– Почему ты не вступил за столько лет службы?

– Так получилось.

Я уклонился от прямого ответа. Мысленно послал привет замполиту Ройтбергу…

Солнечный луч переместился с маминого портрета на фото Ивана Теодоровича. Дед, высоколобый, с квадратной бородой, спокойно взирал на нас со стены.

Отец, кряхтя и поправляя на худых плечах бело-голубую пижаму, повернулся и сел на диване.

– Ты хочешь выйти? – спросил я.

– Нет. – Он, морща лоб, смотрел на меня сквозь очки. – Я вот что хочу, Дима. Хочу, чтобы ты похоронил меня в море.

– Папа, перестань! Ты не старый, ты проживешь еще много лет.

– Ты знаешь банку Штольпе в Южной Балтике?

– Конечно знаю, я же штурман. Но что ты хочешь…

– Мы там в сорок втором потопили два транспорта. Хочу, чтобы ты у этой банки опустил в море мою урну.

Глава двадцать восьмая

Банка Штольпе

От Сенной площади, куда приходит автобус из военного городка, до улицы Узварас – рукой подать. Мы шли не торопясь. Ранний вечер был по-весеннему светел и напоен тишиной. Только из раскрытого окна, под которым мы проходили, слышались голоса, женский и детский, – говорили по-латышски.

Рая шла, держась за мою руку. У нее этой весной разболелся тазобедренный сустав, она слегка припадала на правую ногу. «Да ничего, пройдет, – отвечала она на мое беспокойство. – В блокаду у меня болели ноги, потом перестали».

Вот и дом № 68 на Узварас. Мы