— Как же! — расплылся в улыбке его собеседник. — Зато теперь вот в Раю живу. Выходит, Бог увидел мои страдания и пожалел.

— Мужики! — прервал неторопливый разговор товарищей Севырин. — Я вижу, вы тут уже обвыклись. Расскажите про порядки местные, про распорядок дня...

Антон Иванович покосился на дремлющего Саморукова. Тот на слова нового члена райского сообщества не отреагировал, и Антон Иванович воспринял его молчание как руководство к действию.

— Как ты понимаешь, Бог людей жалеет, — начал он обстоятельно. — Вот он и сделал так, чтобы загробный мир соответствовал представлениям человека. Вот, скажем, есть люди, которые Ада боятся. И представляют они себе этот Ад как место, где котлы со смолой стоят, гвозди, скажем, в задницу забивают. Значит, можешь не сомневаться, именно для них такое место и есть. Все им там будет — и смола, и сера. Согласно их представлениям. А другой ни во что не верит. Так для него все со смертью и закончится. Ну, и про нас теперь. Если ты в свою душу заглянешь, то сам увидишь, что ты себе Рай именно таким и представлял — чтобы водки вдоволь, закуси хватало и чтобы хорошие собеседники всегда рядом были. А раз ты его таким и представлял, то чему удивляться — именно здесь ты и должен был оказаться.

А что касается здешних порядков... Ну, тут все просто. Не плюй, если по морде схлопотать не желаешь. Выпить хочется? Пей, сколько душа твоя пожелает. Выпил, можешь закусить. Ломай кусман и ешь на здоровье. И никаких ограничений. Утром встаешь, чувствуешь, что в Раю. На Земле как? Проснулся, башка с похмелуги трещит, а в кармане — вошь на аркане. Сиди и думай, где денег на опохмелку взять. А здесь! Здесь утром проснешься — никакого похмелья. Свеж как огурчик и снова готов к употреблению

— И молиться не надо? — удивился Севырин. — А я думал, что в Раю только и делают, что на арфах лабают да псалмы распевают.

— Распивать здесь, конечно, распивают, — согласился Антон Иванович. — Но во всем остальном здесь, дружище, свобода совести. Никто тебя не неволит. Хочешь, молись, не хочешь молиться — и не надо!

— А вот если я, предположим, пить не захочу?

После этих слов Севырина до того лежавший неподвижно Саморуков открыл глаза, приподнявшись на руке, внимательно посмотрел на возмутителя спокойствия. Нехороший глаз был у лидера, оценивающий.

— То есть как это, не захочешь? — удивился Антон Иванович. — По болезни, что ли? Так здесь, дружище, не болеют! Говорю тебе, здесь даже похмелья не бывает, сколько бы ты ни выпил! Ты же не атеист какой, не агностик. Я же по глазам вижу, что ты порядочный человек, жизнь прошел от «Солнцедара» до «Пшеничной» и обратно!

— Нет, я не про то, — нетерпеливо сказал Севырин. — А если я не хочу пить? Тогда как?

Три пары внимательных и почти трезвых глаз уставились на него.

— Гнать его надо! — пробормотал внятно Саморуков. — Влипнем мы с этим типом в неприятности!

— Да ты, Сашок, экстремист! — протянул Антон Иванович и неприязненно оглядел Севырина. — Ты себе там случаем эспераль не вшивал? Не кодировался часом? Или ты неверующий?

Новые товарищи смотрели на Севырина недружелюбно, и он поспешил объясниться.

— К примеру я! К примеру, мужики!

Саморуков моментально потерял к нему интерес и снова лег на спину, глядя в чистую синеву неба.

— Ты, Сашок, не заговаривайся, — ворчливо заметил Антон Иванович. — Все потрясения общества всегда с глупых мыслей начинаются!

— А речка здесь такая одна? — перевел Севырин разговор на безопасную тему.

— А это пускай тебе Пашка расскажет, — сказал Антон Иванович. — Он у нас путешественник. Нам с Николаем Петровичем летать некогда. Тут так, чуть зазеваешься, тут же твое насиженное местечко другие займут. Ищи тогда новое. Найдешь, а там и водочка потеплее, и берег менее вкусный. А Пашка у нас вылитый Марко Поло, ему бы только по чужим землям полазить.

Павел задумчиво скреб бороду.

— Речек, как ты спросил, здесь до черта, — сказал он, дождавшись окончания саркастического монолога товарища, — только вот все они здесь по рангам расписаны. Опять же согласно нашим представлениям. Мы с тобой, к примеру, на «Пшеничной» воспитаны. Поэтому все мы на этой речке и кантуемся. А есть мужики, которые в жизни коньячком баловались, ниже «Смирновской» не опускались. Так у них и планка повыше будет. Ну, и есть такие, что выше, скажем, портвейна или вермута не поднимались. Вот и здесь они тот же вермут с портвейном хлебают.

— А если я из чужой речки хлебнуть захочу? — спросил Севырин.

Павел снова почесал бороду, сверкнул золотой фиксой и развел руками.

— Санек, ты только прикинь, чем бы дело закончилось, если бы ты там к чужому столу подсел? Ежу понятно, что народ свои грядки охраняет. Тебе понравится, если к нашей речке «портвейнщики» сбегутся? Ты ведь свою речку до последней капли крови беречь станешь! Вот если, скажем, ты с кем-то познакомился и тебя пригласили, тогда другое дело.

— На чужой каравай зариться не надо, — сказал, не открывая глаз Саморуков. — Ну что, мужики? Освежимся?

На этот раз отсутствие посуды ощутил и Севырин. Неудобно было лакать водку, стоя на четвереньках. Это было не по-человечески. Севырин как привык? Скинуться на троих, взять пузырек, сесть где-нибудь на берегу великой русской реки и под интересный разговор раздавить пузырек маленькими дозами. Собеседники попадались самые разнообразные. Одни вели разговоры о семейных делах, другие смаковали свои любовные победы, но были и такие, которые досконально знали все проблемы, связанные с НЛО, ориентировались в пространственно-временном континууме, а то и довольно свободно судили о магических обрядах и религиозных течениях разных стран и народов. Вести такие разговоры было крайне увлекательно, но здесь, глотая водку и видя в гладкой поверхности пахнущей сивухой реки, Севырин чувствовал себя неловко. Да и компания была явно не под душевный разговор. Саморуков и здесь себя чувствовал начальником и потому больше отлеживался, выпятив пупок и подбородок. С Антоном Ивановичем хорошо было поговорить о ценах на помидоры и огурцы, но какие тут к черту были овощи! Тут землю хавать можно было. Паша в собеседники годился. Он и о бабах мог свободно судить,