насторожиться. Для армии — мелочь, не стоящая внимания. Они не стали перестраиваться, не замедлились и не изменили строй. Просто продолжили движение, уверенные в том, что количество и сила решают любые вопросы.

Я же продолжал идти вдоль границы, внимательно отслеживая ощущения. Огонь внутри держался ровно, пока я не пересекал невидимую черту. Усиление работало, если я не пытался выжать из него больше нормы. Всё было предсказуемо — для меня.

Я оглянулся через плечо всего один раз, чтобы убедиться, что расчёт верен. Основная масса шла именно туда, куда я и рассчитывал. Они «срезали» путь. И через несколько десятков секунд первые из них неизбежно должны были войти в аномалию.

Я ускорился ровно настолько, чтобы остаться вне её, но не потерять контакт с происходящим. Это больше не была моя проблема. Я уже знал, каково это — когда мир просто не рад тебе.

Теперь было интересно посмотреть, как он будет реагировать на них.

Я заметил первые изменения не сразу. Сначала всё выглядело почти нормально: несколько передовых групп вошли в край зоны так же уверенно, как и шли до этого. А потом движение сломалось.

Словно кто-то незаметно увеличил вес на каждом их шагу. Они продолжали идти, но скорость упала. Синхронно. Слишком ровно, чтобы быть случайностью. Шли дальше, упрямо, будто само решение «двигаться вперёд» никуда не делось, а вот тело внезапно перестало с ним соглашаться.

Я замедлился и остановился окончательно, оставшись на границе. В зону не лез — и так было видно достаточно.

Через несколько секунд стало ясно: они больше не идут за мной.

Траектория сместилась. Их строй начал тянуться внутрь, к центру зоны. Без рывков и сопротивления. Как вода стекающая в низину. Шаг за шагом они уходили всё глубже, ровно, почти аккуратно, будто выполняли самый логичный из возможных приказов.

Лица оставались пустыми. Ни злости, ни страха. Даже замешательства я не заметил. Они шли, потому что шли. Потому что до этого всегда двигались вперёд — и другого варианта у них просто не было.

Я наблюдал со стороны и не вмешивался.

Мне не нужно было проверять, что будет, если ударить или подтолкнуть. Аномалия работала и без меня. Работала тихо, без спешки, без показательной жестокости. Она не уничтожала, а принимала.

Один из великанов споткнулся. Словно потерял согласие с собственным телом. Колени подогнулись, он опёрся на руку, попытался встать — и не смог. Второй шаг оказался лишним. Он медленно завалился на бок.

И начал растворяться.

Его ледяная масса словно утекала. Сначала контуры потеряли чёткость, затем тело стало «плыть», как снег под весенним солнцем, только без воды и тепла. Камни под ним проявились сквозь полупрозрачную массу, снег потемнел, будто что-то впиталось в него. Через минуту от громилы осталась лишь неровность рельефа — и ощущение, что здесь что-то было.

Остальные продолжали идти.

Кто-то падал позже. Кто-то — раньше. Но итог был один и тот же. Они не умирали в привычном смысле. Их просто переставало быть. Аномалия не радовалась и не злилась. Она делала то, что делала всегда: тянула внутрь и принимала то, что заходило слишком далеко.

Я смотрел на это без удовлетворения.

И без ужаса.

Скорее с тем самым холодным ощущением, которое появляется, когда понимаешь: это не оружие и не ловушка. Это механизм. Простой, тупой и от этого особенно надёжный. Ему не важно, кто ты. Ему не важно, зачем ты идёшь. Если ты вошёл — ты стал частью процесса.

И впервые за всё время я поймал себя на мысли, что рад, что эта чертовщина не умеет выбирать союзников.

Я выдохнул и сам удивился, что это вообще был выдох, а не смешок. Зрелище было слишком… странным, чтобы реагировать иначе.

— Чертовщина какая-то, — сказал я вслух, проверяя, как голос звучит в этом ветре. Звучал обычно. Значит, пока ещё я живой человек, а не часть ландшафта.

Я смотрел, как ещё одна группа входит глубже и начинает повторять тот же путь: замедление, выравнивание шага, смещение траектории, падение. Без суеты. Без сопротивления. Как будто их не убивали, а аккуратно списывали.

И в этот момент стало окончательно ясно: зона не выбирает сторону.

Она не «страж». Не фильтр. Не защита территории ледяных. И уж точно не чей-то разумный инструмент. В ней не было ни логики войны, ни логики охоты. Только переработка. Вошёл — значит, сам виноват. Без исключений. Без привилегий. Без учёта того, зачем ты вообще сюда пришёл.

Это многое упрощало.

Если бы она защищала ледяных — пришлось бы менять план. Искать обходы, отвлекать, ломать механику. Если бы она реагировала на меня так же как на громил — пришлось бы уходить. Но зона была честной в своей тупости. Она не различала ни врагов, ни потенциальных союзников. Ей было всё равно. Лёд принимался, огонь отталкивался.

Я сместился вдоль границы, сохраняя дистанцию, и отметил, как меняется поведение преследователей. Те, кто шёл следом, начинали нервничать. Строй рвался. Командиры явно пытались корректировать движение, но часть отрядов уже «поплыла». Они теряли ритм, теряли цель, теряли связь с общей массой.

Аномалия работала как воронка.

Не мгновенная. Не агрессивная. Но надёжная. Она не уничтожала армию сразу — она её стачивала. Срезала края. Снимала тех, кто шёл слишком прямо, слишком уверенно, слишком бездумно. Каждый шаг в её сторону был ошибкой. И эти ошибки копились.

Я мысленно прикинул дистанции и скорости. Если вести их вдоль границы, если периодически менять направление, вынуждая срезать путь, — аномалия будет делать остальное. Не быстро, но стабильно. Численность уменьшится. Давление ослабнет. Армия перестанет быть единым кулаком и превратится в набор разрозненных групп, которые уже можно обрабатывать по отдельности.

Полезная чертовщина.

Я не испытывал благодарности. И уж точно не питал иллюзий. Аномалия не помогала мне — она просто не мешала использовать себя. Разница тонкая, но принципиальная. Сегодня она ест ледяных. Завтра, если я ошибусь, попробует съесть меня.

Я ещё раз посмотрел на то место, где только что исчез очередной громила, и запомнил границу.

— Ладно, — тихо сказал я, разворачиваясь и продолжая движение вдоль края. — Поработаем.

И ускорился ровно настолько, чтобы преследователи снова захотели срезать путь.

Я перестал воспринимать погоню как бег. Это было бы неправильно и опасно. Я начал управлять.

Рельеф здесь позволял. Ломаные гряды, неглубокие ложбины, гребни, где ветер срезал снег до твёрдой корки. Я выбирал траектории так, чтобы они выглядели соблазнительно короткими. Не идеальными. Не очевидными. Просто такими, где любой