бутылку дном вверх (горлышком вниз), чтобы приличная доза его постоянного лекарства в количестве приблизительно трехсот пятидесяти двух капель влилась в недра его больного организма на освободившееся место, как вдруг боковым зрением увидел то, что заставило его горло поперхнуться и не пропустить в нужное место жизненно-необходимый препарат.

В поле его зрения появился Гастлер, ведущий за лапу здоровенного медведя с дымящейся шкурой. Кроме всего прочего Джеймса удивило то, что этот зверь умел довольно прилично передвигаться без помощи передних лап и послушно шел за доктором.

– Сэр, я привел адвоката. Он же и нотариус по совместительству и вот обещал заверить договор.

Джеймс ошарашенно оглядел медведя. При этом он сильно раскашлялся, отчасти по причине предательства глотки, а также из-за реакции на внешний нетрадиционный вид юриста, но кашляя, не отвел от медведя безумного взгляда.

– Кто это? – хрипло, наконец, спросил он.

– Это адвокат, мистер… э-э-э… Сиббер. Он служащий нью-йоркской нотариальной конто…

– Стой, это точно адвокат?

– Да сэр, конечно, что ж вы не видите. Вот ведь он дымится.

– Да, вижу, действительно дым идет от шкуры. Да, дела… Вчера зеленые пауки бегали по мне, сегодня – медведь-адвокат.

Тут Джеймс как-то слегка побледнел и сделался задумчивым, даже грустным.

– Что-то я себя, кажется, неважно чувствую. Надо бы немного полежать… Слушайте, господин медведь, то есть адвокат, если я вам вот это отдам, – Джеймс протянул горшок, – могли бы вы как-то избавить меня от этих… ну всяких… тех самых, которых я иногда вижу… вот вас, например?

Адвокат-медведь не зарычал, а вполне грамотно ответил на просьбу Джеймса, спокойно задымив мордой:

– О да, сэр, безусловно. Пожалуйста, оставьте вашу посудину, я вам обязательно помогу. Чем смогу, конечно.

Гастлер, привыкший быть в должности, так сказать, секретаря, протянул руки (который уже раз) к посудине, но Джеймс и на сей раз резко убрал горшок и ударил его по протянутым рукам. С презрением посмотрев на бедного, заскулившего от боли Гастлера-секретаря, он прошипел ему в лицо:

– А ты, гнида вонючая, проваливай прочь отсюда.

И тотчас с уважением и робкой почтительностью, но и не теряя собственного достоинства, обратился к медведю почти как равный к равному:

– Пожалуйста, господин адвокат, примите горшочек.

При этом он тайком понюхал шкуру зверя – пахло хорошей сигарой.

Глава 21

– Том, проснись. Кажется мы уснули. Где мы, Том?

– Ой, Джулия! Мы все еще вместе? Даже не верится, что ты рядом. Что значит небо, оно действительно делает людей счастливыми. Одних – счастливыми, других – сумасшедшими. Лично во мне и то и другое. А что у тебя в душе, я так и не разобрался.

– Подожди про душу, Том. Куда это мы забрели?

– А, там на двери вроде было написано «Черный ящик».

– Боже, как интересно. Только где же он, этот черный ящик?

Оба, и Том и Джулия, сидя на том самом предмете, о который споткнулись накануне, оглядели комнату, но ничего не нашли.

– Да, странно, совершенно пустая комната, – подтвердил Том. Думал он, правда, совсем о другом.

– Том, а что это за сундук такой под нами?

– Да, странный какой-то, совсем черный.

– А давай заглянем внутрь. Он ведь не закрыт на замок?

Они слезли с ящика, и Том на правах мужчины тотчас приподнял крышку своей сильной, если сравнивать с Джулией, рукой и просунул голову внутрь. На дне пустого ящика он обнаружил какую-то замусоленную тетрадку вроде школьной, а больше там ничего и не было. Открыв тетрадь, Том увидел, что исписана она тоже каким-то неряшливым, будто ученическим, почерком. Много слов и предложений было перечеркнуто и все страницы пестрели помарками и кляксами. Ошибки были почти в каждом предложении. Почитав немного, он передал тетрадь Джулии:

– Ерунда какая-то. Записи о неполадках на Аэротанике. Неисправности всякие… Джулия, кстати… Я хотел бы тебе тоже признаться. Особенно теперь, после того, что с нами было. В общем, я тоже… ну с неполадками… Одним словом, я не совсем здоров.

– Боже, у тебя сифилис?

– Нет, нет, что ты говоришь. Боже упаси. У меня просто не все в порядке с глазами. То есть с глазом. Понимаешь, детство я провел в Ирландии, но всегда мечтал об Америке и ковбоях. И вот когда я в шляпе и ковбойских штанах хотел оседлать одну из наших коров, это кончилось печально, и я потерял глаз. Здесь у меня стеклянный протез. Вот. Не знаю, как ты будешь теперь ко мне относиться. Прости…

– Дурачок, причем здесь твой глаз? Мне это не мешает, нисколько. Вот у моего мужа… Кстати, Том, как у тебя с зубами?

– Целые, вот, смотри.

И Том показал Джулии, какие у него ровные и красивые белые зубы.

– Так вот, Том, у моего генерала вставная челюсть. Это все-таки немножко мешает. А глаз, он же ничем не отличается от настоящего. Если бы он был другого цвета, например, карий, вот была бы потеха.

Том попытался скрыть смущение, но оно все равно окрасило его уши и щеки красным гримом. Джулия, правда, не видела этой красноты, она смотрела в его небесно-голубые глаза.

– Ты знаешь, Том, я очень счастлива, что встретила тебя здесь на небесах. Не хочу думать о том, что с нами будет завтра, там на земле. Но пока мы летим, я хотела бы быть все время с тобой, только вот генерала одного нельзя оставлять надолго, а стюардессам я не очень-то доверяю. Он же такой влюбчивый.

– Ты хочешь сказать, что он совсем не любит тебя? А ты сама-то как будто ревнуешь.

– Не знаю. Последнее время я действительно засомневалась. А иначе меня здесь и не было бы рядом с тобой. И все же, я думаю, ты понимаешь, что на земле мы должны будем расстаться. И ключи к нашей тайне должны остаться здесь, на небе.

– Это очень печально и грустно. Боюсь, когда ты уйдешь, у меня весь день будет плохое настроение, а может даже целых два дня. Если бы была какая-нибудь маленькая надежда. Пусть даже пустая. Иначе я так не могу, это слишком тяжело.

– Хорошо, Том. Пусть будет у тебя надежда. Ты читаешь Х-Таймс?

– Ну, иногда только.

– Читай ее от корки до корки каждое воскресенье, каждый воскресный номер. Даже если тебе придется читать много лет подряд. Если ты, конечно, согласен надеяться и ждать так долго.

– Да, конечно. Но что мне надо там искать, что читать?

– Тсс, увидишь, увидишь. Но как долго придется ждать, я не знаю. Все мы ходим под Богом… Господи, зачем мы