самолеты станут разбиваться, и президентов будут убивать в рамках общепринятой концепции, ритуализированной, как коронация монархов.

Когда я, прижавшись щекой к пропитанной спермой подушке, кончил, Кармен деловито кивнула. Она отняла у меня груди и расцепила вульву с пенисом, как медик отключает систему жизнеобеспечения. Ее тело блестело от моего пота. Кармен встала с кровати и открыла дверь в соседнюю комнату, где Дик с Форутнатой шутливо перебрасывались пластмассовыми сувенирами. Я заметил, что Дик не разделся.

Кармен равнодушно посмотрела на них и закрыла дверь. Вытащила из коробки на столике салфетку и, ткнув пальцем в дверь, уверенно заявила:

– Он не трахается.

Она ловко вычерпнула из вульвы мою сперму, вытерла потек на бедре и, смяв салфетку, аккуратно бросила ее на пол под камерой, как маленькую дань этому одноглазому инквизитору.

* * *

Ближе к ночи я увидел Кармен под объективом совсем другой кинокамеры. За нами, как и было обещано, прислали лимузин фестивальной службы. В машине сидел еще один гость Перейры, голландский кинопрокатчик. Пока мы проезжали по Копакабана-авеню мимо осажденных жадными толпами кинотеатров, мимо стоящих рука об руку шлюх и сутенеров, мимо туристов, обалдевших при виде местной полиции, которая в погоне за карманником или нарушителем правил парковки заняла все шесть полос движения, прокатчик с Диком погрузились в оживленную беседу.

Дик весь вечер был оживлен и добродушен, а я несколько приуныл. Я соскучился по детям и позвонил Клео Черчилль, которая вызвалась побыть с ними, пока я в отъезде. Я поговорил с каждым по очереди, взволнованно слушал детские голоса, рассказывавшие о победах и приключениях этого дня: об утонувшем в реке самолетике и о ручной белке в саду. Слушая их, я готов был положить трубку и кинуться в аэропорт. Последней говорила Клео: заверила меня, что все в порядке и дети обо мне почти не вспоминают.

– Не спеши возвращаться – они наслаждаются жизнью. Надеюсь, вы с Диком ведете себя очень плохо.

– Я – да, а Дик слишком занят телеинтервью. Его единодушно признали самым сексуальным психологом в Рио.

– И в Лондоне. Постарайся вернуть его целиком.

Мне вспомнился Дик, валяющий дурака в женской мастерской, и Фортуната с медальончиками Джей Фонда и Бардо на сосках, с лицом Роберта Редфорда на лобке. Дик хотел смотреть, а не трогать. Однако в депрессии был я, а он – в наилучшей форме. Ко мне он теперь относился с некоторой сдержанностью, словно я завалил важный экзамен. Я никогда не любил выступать по телевизору. Дика такая застенчивость забавляла, он объяснял ее старомодностью. Я, несомненно, был слишком привязан к будничной жизни, к прочной реальности: жена, дети, желание, страх смерти и агония пространства-времени. Дик ушел от всего этого, приняв свой экранный облик за настоящий, так что его внеэкранное я было личностью честолюбивого, но скромного актера, успешно играющего роль куда более блестящего человека. Он мог взять у Кармен с Фортунатой интервью, но не сумел бы разбить чары, коснувшись или возжелав их.

В лимузине, глядя в его самодовольное лицо, я догадался, что Дик – предтеча нового, усовершенствованного человечества. Если мир когда-нибудь обратится в кинофестиваль, все его обитатели будут похожи на Дика Сазерленда. Телевидение сделало из него импотента, но истинной эволюционной задачей было, возможно, сократить слишком разросшуюся популяцию планеты. Посредством объективов камер мы разделяли себя с другими, дистанцировались от чужих эмоций. Глядя в окно на кишащие ликующим народом улицы, я подумал, что Рио не столько радуется жизни, сколько изображает эту радость.

Кроме, конечно, гостей на вечере у сеньора Перейры.

Террасы и гостиные сдвоенной квартиры как будто вращались по орбите над Рио – ночной клуб на спутнике, полный роскошных буфетов, рулеток и иллюминации. Под оркестр маракасов отплясывали сотни гостей, отмечающих канун второго тысячелетия. Пожилые банкиры разыгрывали роли скучающих статистов; лощеные местные гангстеры, прекрасные как кинозвезды, и магнаты, похожие на дорогих мальчиков по вызову, смешались с второстепенными агентами, журналистами и телевизионщиками – пролетариями супербогатства.

Над прококаиненными голосами и грохотом фейерверка с террасы я крикнул голландцу:

– Должно быть, эта вечеринка не прерывалась с прошлогоднего фестиваля! Стильно живут в Рио кинокритики.

– Перейра – не просто кинокритик. У него доля в местной телестудии, разнообразный бизнес и даже собственная кинокомпания.

Что именно выпускает кинокомпания Перейры, я увидел в тот же вечер. Дик танцевал с самой блестящей из женщин, которой можно было дать любой возраст от шестнадцати до шестидесяти. Ее наряд соперничал с блеском городских казино. Мы с голландцем разговорились с американкой, занимавшейся кастингом, и с ее мужем – того одолевали безумные фантазии, например, провести кастинг среди гостей, завербовав мировой бизнес на второстепенные роли. Поужинав у буфета, мы пошли искать Дика.

На лестнице рядом с установленной в столовой эстрадой мелькнула знакомая блондинка.

– Вы знакомы с Фортунатой? – спросил голландец. – Она рвется сниматься в фильмах Перейры.

– Не умеет играть или в чем дело?

– Она не умна, но играть может – в том-то и проблема. Ему нужны явные любители. Новый сорт реализма.

Второй этаж квартиры выходил на застекленную веранду. Гости облепили перила, разглядывая огни приморской Копакабаны, Сахарную Голову и огромного подсвеченного Христа на Корковадо. Но Фортуната свернула в коридорчик, который мимо кухни и туалета уводил в задние комнаты. У запертой двери охранник в форме беседовал с гангстерами из друзей Перейры. Он пропустил показавшую на размазавшуюся косметику Фортунату, а когда та улыбнулась мне, решил, что я при ней, и кивнул обоим.

Мы попали в частные покои внутри квартиры. Здесь, кроме письменных столов и стеллажей, собралась вся мебель из расчищенных для гостей комнат. В углу в компании сценического реквизита: двух пластиковых диванчиков, скатанного бирюзового ковра и кричащего покрывала – стояла съемочная аппаратура, светильники и серебряные зонтики.

Фортуната, открыв заднюю дверь, шагнула в коридор, освещенный из-за арки мощными, льдисто-белыми прожекторами. В их сторону смотрели двое в смокингах и женщина в бальном платье с бокалом в руке. Фортуната присоединилась к ним, насупившись, когда пес взвизгнул от боли, а его хозяин сердито прикрикнул. Когда собака, жалобно проскулив, затихла, Фортуната вошла в комнату. Мне через плечо голландца были видны смутные в резком свете лица операторов. Гости в вечерних костюмах отступили к стенам, наблюдая, как Перейра подает знаки своей команде. Он нетерпеливо махнул звукооператору с большим микрофоном, и тот подался вперед, чтобы запечатлеть жалобный лай собаки. Маленький пожилой человек в рубашке с короткими рукавами, с усиками, похожими на зажатый под носом карандаш, то успокаивал, то злил нервную немецкую овчарку. Ослепительный свет и нервные рывки за поводок выводили крупного пса из себя. Он рвался с поводка, мечтая сбежать домой и