— Только если у князя Артемия нет ритуального шрама на груди, — парировала я.

Что интересно, его братья Любомир и Василий наблюдали за суетой с выражением мрачного, почти злорадного удовлетворения на лицах и вступаться за родственничка явно не спешили. Если всё озвученное мной правда, Артемий «украл» у них сторонников в преддверии самых важных в жизни выборов. А там, где большая власть, сантиментам нет места.

Князь Олег нахмурился. Подлинность фотографий навскидку не определить, однако так сразу отвергать их не стоит. Физически чувствовалось, как ему хочется прекратить «сцену» и убрать меня куда-нибудь подальше и поскорее, но… Репутации правящей семьи уже нанесён урон в прямом эфире, и теперь задача Князя — сохранить лицо власти, то есть, занять беспристрастную позицию.

— Почему же возмущаются здесь все, кроме вас, господин фон Фюрстенберг? — задался он вопросом. — Неужели вам совсем нечего сказать в ответ?

Фриц поднялся с кресла нарочито вальяжно, с достоинством человека, который не верит, что его могут тронуть. Только как ни пытался оставаться спокойным, глаза его выдавали. В них будто сидел сам демон ада — ничего доброго, лишь пустота, холод и испепеляющая ненависть в мою сторону. Псионическое предчувствие резко скакнуло с отметки умеренной опасности на отметку повышенной.

— Разве я должен что-то говорить? — Фридрих развёл руками. — Как-то оправдываться? Возмущаться? Это удел виновных.

Звук его голоса с характерным немецким акцентом всколыхнул очередную волну неконтролируемой ненависти в глубине души. Так звучала моя смерть. Я до побелевших костяшек вцепилась в трибуну, чтобы не поддаться тёмной стороне силы и не придушить тварь на месте. Подсознательный гнев в адрес убийцы Ирэн очень плохо поддавался контролю.

«Спокойно», — предупреждающе одёрнул Омский.

В который раз за вечер я медленно выдохнула. Противника нельзя ненавидеть, это неспортивно.

— Недостаточно ткнуть в человека пальцем и воскликнуть: «Я знаю, что это он!» — продолжил Фридрих. — Слова княжны Тобольской лишь карточный домик из безумных догадок. Её улики — дым без огня. Уверенность — самообман. Цель — посеять раздор перед судьбоносными выборами Великого Князя.

Он двинулся к трибуне, как удав к кролику. Высокий, статный, с двумя клинками на поясе. Опасность оставалась повышенной, но не зашкаливала, значит, причинить мне вред он не намеревался. По крайней мере, прямо сейчас. Так же, судя по всему, считал Омский.

— Раз дым без огня, отчего же ваши ручные губернаторы так противятся замкнуть эссенцию на клинке? — спросила я с деланным равнодушием. — Простенькое действие, и всё сказанное тут обратится в ложь, а меня уведут в застенки. Ну же.

Фюрстенберг изогнул бровь в презрительном жесте.

— Неважно, кто они и почему возмущены. Причём здесь я?

— Не скромничайте, ваше сиятельство, вы знаете причину.

— Сильно сомневаюсь.

— Допросите их, господа! — Я указала в сторону болванок. — Они видели Фридриха фон Фюрстенберга в лицо, когда он убивал их в отражённом мире. Безжалостно и цинично, трёхклинковым ритуальным ножом… точно в сердце.

В парламентском зале стало тихо. Губернаторы, еще минуту назад напыщенные и уверенные, теперь казались бледными восковыми фигурами с остекленевшими глазами. Один из них, молодой парень Саханай Якутский, судорожно сжал подлокотники кресла, будто боялся провалиться сквозь него.

— Вы ведь ничего не забыли, — заговорила я с сочувствием. — Не забыли, не простили и так сильно желаете поквитаться с тем, кто лишил вас жизни и всего дорогого, что гнев выворачивает душу. Теперь бояться нечего, это конец. Так зачем упорствовать и дальше покрывать своего убийцу?

А в ответ молчание. Собственно, не сюрприз.

«Ваше величество», — я мысленно обратилась к Князю. — « Вы не поможете мне закончить вечер побыстрее?»

Величество беззвучно хмыкнул.

— Если кому-нибудь есть, что сказать, лучше говорите сейчас, — спустя несколько томительных мгновений раздался его тихий голос. — Я не люблю, когда меня водят за нос.

Последняя реплика предназначалась уже мне, и была наполнена угрозами всего плохого.

Я нервно сглотнула. В собранной информации уверена на все сто, но лучше бы она подтвердилась здесь и сейчас, а не в казематах после препирательств, экспертных проверок и разнообразной юридической казуистики. Или, чего доброго, пыток.

— Она права! — возглас Афанасия Тверского прозвучал неожиданно громко. — Я не выбирал такой судьбы.

Присутствующие поперхнулись воздухом. Признание Тверского вызвало уже не просто перешёптывание, а ужас. Напряжение в зале кратно скакнуло, а я наоборот немного расслабилась. Казематов не будет.

— У меня была хорошая жизнь… семья… карьера… — его превосходительство говорил прерывисто, будто слова обжигали ему горло. — Пока не пришёл он. — Дрожащий палец вытянулся в сторону немца. — Признаю́сь! Я не тот, кем вы меня считаете, но это не моя вина!

— Возмутительная ложь! — заорал Семипалатинский, но его голос утонул в нарастающем гуле.

Князь Артемий осел в кресле. Кажется, упал в обморок.

Повинуясь телепатическому приказу Омского, к сцене тут же поспешили стражи.

— Ты ответишь за всё, Фридрих, — произнесла я шипящим от злости голосом.

— Не думаю, — его губы растянулись в улыбке слепой ярости.

Слишком поздно до меня дошло, почему всё это время он был так спокоен. Тому, кто в любой момент может исчезнуть, нечего бояться.

Предчувствие взвыло сиреной. Я рефлекторно потянулась за своим клинком, но схватила лишь шёлк платья. Чёртов дресс-код!

В то же мгновение руки фрица сомкнулись кольцом вокруг моих плеч. Хлопок ладоней, и мир раскололся на миллиарды хрустальных осколков.

Глава 40

Холодный проливной дождь барабанил по асфальту и отражался в лужах, подсвеченных тусклым жёлтым светом уличных фонарей. Всполохи молний трещинами рассекали чёрное ночное небо. Мы очутились на пустынной парковке авторынка — огромной и заброшенной в столь поздний час. Редкие машины застыли под напором непогоды, их тени казались призраками. «Лада», «Вольво», «Рено»… Никаких «Каракалов» или «Астр».

Прямо напротив высилась Белая башня — легендарный символ Уралмаша, монструозное строение эпохи конструктивизма, высеченное из бетона и дерзости авангарда. Её ни с чем не спутаешь. На нас смотрел мой город, родной до боли в груди и в то же время невозможно чужой.

Пресвятая дичь, я дома!

Зэд, небось, сейчас посмеивается из своего злодейского ада. Он говорил, что Фюрстенберг способен создавать порталы в отражённый мир не только для себя, а я не поверила.

— Сменил обстановку, не возражаешь? В Парламенте стало слишком шумно.

Фридрих обнаружился в нескольких метрах правее. Стоял