— Обычного? — повторяю я. — Для тебя он обычный. Для нее — отец. И если я король, то, наверное, должен быть королем не только для тех, у кого есть титулы.

Я делаю шаг к стражнику, уже не сомневаясь ни секунды.

— Я иду с ними. И это не обсуждается.

Я даже не оглядываюсь, когда разворачиваюсь и иду прочь от них, от отца, от Эрис, от всего этого шума, лент и голосов, потому что если остановлюсь хоть на секунду, меня снова затянут обратно в разговоры, в разумные доводы, в “ты должен”, “так нельзя”, “подожди решения”, и я уже знаю, что не хочу сейчас слышать ни одного из этих слов.

— Тео, ты куда? — доносится за спиной встревоженный голос Эрис.

— Вернусь, — бросаю через плечо, не давая ни объяснений, ни времени на вопросы, и слышу, как отец что-то резко отвечает ей, но дальше уже не разбираю слов, потому что ухожу быстрее, пересекаю двор, сворачиваю в боковую галерею, где тише, холоднее и почти пусто.

Я знаю, куда иду, даже не думая об этом, просто потому что ноги сами ведут меня туда, где мне уже не раз становилось легче, пусть и ненадолго.

Склеп встречает меня тишиной, такой плотной, что она ложится на плечи не хуже королевской мантии. Высокий купол поднимается над головой, и сквозь узкие прорези в камне пробивается холодный свет, падая на белоснежные нивелии, которые оплетают своды, как живое покрывало. Их лепестки матовые, не отражают свет, и от этого все вокруг кажется приглушенным, словно мир здесь чуть тише, чем снаружи.

Закрытые гробы стоят вдоль стен, с выгравированными именами и каменными крышками, под которыми лежат те, кто когда-то держал это государство на своих плечах. Но один — не такой.

Я иду прямо к центру, туда, где под самым куполом стоит открытый гроб, и даже сейчас, спустя время, я все еще чувствую, как внутри что-то сжимается, когда взгляд на него падает.

Каин лежит так, будто просто уснул.

Ни следа тления, ни серости. Лицо спокойное, черты остались такими же, как я помню, волосы лежат аккуратно, кожа не потемнела и совсем не изменилась. Время просто обошло его стороной, решив не трогать. Приходится каждый раз объяснять слугам, стражникам и любопытным, которым случается заглянуть сюда, что это всего лишь работа королевских алхимиков, придумавших какой-то состав для сохранения тела после смерти. Люди верят в такое объяснение, и мне это только на руку.

Я останавливаюсь рядом, опираясь ладонями на холодный камень, и криво усмехаюсь, глядя на него сверху вниз.

— Вот скажи, ты специально это сделал? Взял и оставил меня с этим всем, а сам лежишь тут, как будто тебя вообще ничего не касается. Хорошо устроился, надо признать. Ни тебе Совета, ни Валдена, ни этих бесконечных решений, от которых у меня уже голова трещит.

Я замолкаю на миг, проводя рукой по краю гроба.

— Я тут стою, пытаюсь не облажаться каждый день, — продолжаю, уже тише. — Пытаюсь быть тем, кем ты был, хотя сам прекрасно знаю, что не дотягиваю. И иногда думаю, что ты бы посмотрел на меня сейчас и только усмехнулся, а потом сказал бы, что я опять ною и трачу время не на то, на что должен.

В этот момент, где-то сбоку слышится едва заметное шуршание, настолько тихое, что сначала я думаю, что мне показалось, но потом оно повторяется, и я резко оборачиваюсь.

За гробом из тени нивелий выходит Велла, растрепанная сильнее обычного. Ее светло-каштановые волосы выбились из двух кос и липнут к вискам тонкими прядями. На бледном лице с россыпью веснушек ярко выделяются зеленые глаза, слишком внимательные для человека, которого я меньше всего хочу сейчас здесь видеть. Даже в дорогом темно-зеленом платье она выглядит не нарядной леди, а упрямой тенью склепа, которая опять забралась туда, куда не следовало.

— Опять ты здесь, Велла, — вырывается резко. — У меня начинает складываться впечатление, что ты проводишь у его гроба больше времени, чем в собственном доме.

— Я пришла сменить цветы, — отвечает она без тени смущения и без попытки оправдаться.

Я сжимаю челюсть, глядя на нее, и раздражение поднимается сразу, без всякого перехода.

— Для этого есть слуги, — говорю резче, чем хотел. — Им и поручено следить за порядком, менять цветы и все остальное.

— Они приносят розы. А он любил фиолетовые ирисы.

Я бросаю взгляд вниз и вижу, что у основания саркофага аккуратно разложены фиолетовые ирисы, с темными прожилками на лепестках. Эти цветы распускаются весной, и в королевских садах их еще нет, значит, она снова вырастила их в своей теплице, чтобы принести сюда.

— Велла, достаточно, — произношу я, не повышая голос. — Я бы, может, и слова не сказал, если бы ты приходила сюда раз в неделю, в день памяти, по особому случаю, если тебе это так нужно, но ты приходишь каждый день. Возможно, и не один раз в день. И это уже начинает напрягать. Я прихожу сюда и почти всегда знаю, что либо увижу тебя здесь, либо найду следы того, что ты только что ушла, будто это не королевский склеп, а твоя собственная часовня.

— А ты сюда приходишь не реже, — отвечает она тихо, но без малейшей робости. — Иногда тоже каждый день.

Я сразу качаю головой.

— Это другое.

— Другое? — она щурится, и в голосе проскальзывает едва заметная колкость. — Другое потому, что у тебя на голове корона, а у меня нет? Или другое потому, что тебе позволено скучать, а мне нет? Ему можно быть твоей потерей, а моей уже нельзя, потому что это выглядит неуместно для тех, кто смотрит со стороны?

Я открываю рот, чтобы ответить, и вдруг ловлю себя на том, что не сразу нахожу слова.

Почему я сюда прихожу?

Может потому, что рядом с ним мне иногда не так стыдно за то, что я жив, а он нет. Потому, что здесь можно хотя бы на время перестать притворяться уверенным. Потому, что среди мертвых от меня никто не требует быть королем.

Я провожу рукой по лицу, отгоняя эту мысль, и возвращаю взгляд к ней.

— Велла… — начинаю, уже жестче. — Тебе здесь не место. И я не собираюсь каждый раз закрывать на это глаза только потому, что ты дочь