почти забытое тепло. В её мире собаки были аксессуарами — породистыми, выдрессированными до автоматизма существами, которые не смели прыгать на дорогую мебель. Здесь же всё было живым, хаотичным и настоящим.

 

— Ты выглядишь так, будто увидела привидение, — Семён подошел к ней сзади, и Катерина почувствовала тепло его тела. — Или ты всё ещё ждешь, что из-за угла выйдет команда юристов, чтобы согласовать время твоего пребывания в этом доме?

 

Она обернулась, встретившись с его взглядом. В его глазах не было иронии — только мягкое любопытство. Катерина медленно подняла руки и сняла свои массивные серьги, которые в этом полумраке больше не казались ей доспехами, а ощущались лишним грузом.

 

— Знаешь, — Катерина положила серьги на консоль у входа, и звук металла о дерево прозвучал как точка в конце длинного, изматывающего предложения. — Я впервые за десять лет не хочу проверять, кто мне звонит.

 

Семён не стал отвечать, он просто притянул её к себе, обнимая за талию. Это не был властный захват, к которому она привыкла, или осторожное прикосновение, которое можно было истолковать как вежливость. Это было что-то среднее — уверенное, теплое и до странности спокойное. Катерина прислонилась лбом к его плечу, и её плечи, которые она привыкла держать в постоянном напряжении, наконец-то опустились. Она почувствовала запах его кожи — смесь старого табака, холодного ветра и чего-то неуловимо родного, чего-то, что ассоциировалось у неё с детством, когда отец ещё был жив и в доме царил порядок, не основанный на страхе.

 

— Иди умывайся, — тихо сказал Семён, отстраняясь, но оставляя руку на её пояснице. — Ева уже почти слизала всю шерсть с Барона, а в кухне нас ждёт ужин, который не требует одобрения совета директоров.

 

Катерина прошла в ванную, и даже здесь её поразила простота. Белые полотенца, обычное мыло и отсутствие золотых кранов. Но вода была горячей, и когда она ополоснула лицо, ей показалось, что вместе с остатками дорожной пыли смывается и тот слой цинизма, который она годами накладывала на себя, как плотный грим. Она посмотрела в зеркало: глаза были уставшими, но в них больше не было того ледяного блеска, который заставлял её сотрудников дрожать при одном её взгляде. Она видела женщину, которая только что обнаружила, что выживание — это не всегда борьба, иногда это просто умение вовремя сдаться в плен правильному человеку.

 

Кухня Семёна была сердцем его дома. Здесь пахло жареным луком, старым чугуном и чем-то уютно-домашним, что Катерина давно забыла в своих стерильных интерьерах с клининговой службой. Семён, в просторном фланелевом халате, который делал его плечи ещё массивнее, уверенно орудовал на плите, помешивая что-то в глубокой кастрюле. Ева, уже переодетая в одну из старых футболок Семёна, которая доходила ей до пяток, сосредоточенно «помогала» ему, раскладывая по тарелкам куски черствого, но ароматного хлеба.

 

— Это стратегия «простого ужина», — Семён обернулся к Катерине, которая замерла в дверном проеме, всё еще чувствуя себя здесь гостьей из другого измерения. — Никаких изысканных соусов, никаких приборов из серебра. Только картошка, мясо и честный разговор.

 

Катерина медленно прошла к столу, ощущая, как под её босыми ногами приятно поскрипывает старый линолеум. Она присела на стул, который слегка покачивался, и вдруг поймала себя на мысли, что этот звук — этот несовершенный, живой скрип — кажется ей более правильным, чем абсолютная тишина её пентхауса. Она смотрела, как Семён разливает по тарелкам густой суп, и вдруг осознала, что за весь вечер он не раз спросил её о бизнесе, не поинтересовался суммой её счетов и не попытался обсудить «перспективы» их союза. Он просто видел в ней женщину, которой нужно поесть и выспаться.

 

— Семён, — она тихо позвала его, когда Ева, наконец, утихла, устроившись на коленях у пса Барона. — Почему ты это делаешь? Я ведь была... невыносимой. Даже когда ты только начал меня защищать, я относилась к тебе как к наемному сотруднику. Я видела в тебе функцию, а не человека.

 

Семён поставил перед ней тарелку, от которой поднимался густой пар, и сел напротив. Он не спешил с ответом, медленно разломив кусок хлеба, и только потом поднял на неё взгляд. В этом взгляде не было ни капли обиды или желания получить компенсацию за её прежний холод.

 

— Знаешь, Катя, в моей работе я постоянно сталкиваюсь с людьми, которые пытают всё вокруг, чтобы найти слабину, — спокойно ответил он. — Твой цинизм был не характером, а броней. Я видел, как ты смотришь на Еву, и понимал, что внутри этой ледяной крепости есть что-то, что ты защищаешь любой ценой. Твоя «невыносимость» была просто способом убедиться, что тот, кто окажется рядом, действительно достоин того, чтобы ты открыла дверь.

 

Катерина опустила взгляд в тарелку. Она вспомнила, как в начале их знакомства пыталась задавить его своим статусом, как считала его просто «удобным инструментом» для обеспечения безопасности. Теперь эта мысль вызывала у неё легкую, почти смущенную улыбку.

 

— Ты всегда так правильно всё раскладываешь? — спросила она, чувствуя, как в груди становится тесно от нежности, которую она не умела контролировать.

 

Семён не ответил словами. Вместо этого он протянул руку и осторожно, почти невесомо, убрал выбившуюся прядь волос с её лба. Этот жест был настолько простым и лишенным всякого подтекста, что Катерина на мгновение затаила дыхание. В её мире каждое прикосновение было сделкой, каждый жест — частью игры, но здесь, в этой кухне с запахом домашнего ужина, всё наконец-то встало на свои места. Она вдруг поняла, что больше не хочет быть «железной леди» империи алкоголя; она хотела быть просто женщиной, которая может позволить себе засыпать на плече человека, не проверяя, заперта ли дверь в её сердце на десять замков.

 

11

 

Прошли месяцы. Дело Хьюго и его сети было закрыто с оглушительным грохотом: суды, конфискации и окончательный приговор, который стер имя итальянца из бизнес-сообщества, превратив его в клеймо позора. Катерина перестроила свою компанию, избавив её от теневых схем и превратив в прозрачный, честный бизнес. Но самое главное изменение произошло не в реестре акционеров, а в её собственном доме. Пентхаус в центре города, когда-то казавшийся ей вершиной успеха, теперь воспринимался как холодный музей. Она продала его, оставив лишь самое необходимое, и перевезла всё, что имело ценность, в старый дом Семёна, который они