выходить. Глажу его по мокрой спине, целую в висок, в скулу, в уголок рта. Он поднимает голову, смотрит. Глаза темные, почти черные от того, что только что было.

– Я люблю тебя, – говорит тихо, хрипло, прямо в мои губы.

И на этот раз я не молчу.

– Я тоже тебя люблю, – шепчу в ответ, и слезы текут снова, но уже другие.

Он целует их, одну за другой, не отводя взгляда.

Потом батарея.

Валентина Степановна стучит деликатно, в два удара, как бы предупреждая, а не осуждая. Утыкаюсь лицом Мише в плечо и тихо смеюсь, чтобы не было слышно, хотя, учитывая толщину здешних стен, все равно слышно.

– Она нас ненавидит… – Она нас любит, – говорит Михаил. – Поэтому и стучит, а не в управляющую компанию.

Как ни странно, это абсолютная правда, и я ее принимаю.

* * *

Потом мы вместе принимаем душ. Так получается быстрее, хотя на деле всегда дольше. Горячая вода, его руки в моих волосах, Ми ша моет мне голову молча, сосредоточенно, как будто это важное задание, а я стою и думаю, что никогда в жизни не чувствовала себя настолько на своем месте.

Это немного пугает. Не сильно. Просто немного.

Потому что он сказал мне это три дня назад. Не вечером, не в темноте, не в тот момент, когда легче всего говорить красивые слова. Утром, на кухне, когда я стояла у плиты в его футболке и переворачивала омлет, а он сидел с чашкой кофе и что-то читал в телефоне. Он сказал это буднично, без подготовки, как говорят о давно известных фактах, которые просто требуют озвучивания.

– Я люблю тебя.

Чуть не выронила лопатку. Повернулась. Он смотрел на меня спокойно, прямо, с невозмутимым видом, который я сначала приняла за равнодушие, а потом поняла: это не равнодушие, а полная уверенность в том, что говоришь.

Открыла рот. Закрыла.

– Омлет подгорает.

Повернулась к плите. Спасла омлет. Разложила по тарелкам. Поставила перед ним. Села напротив. Миша ел и смотрел на меня. Ждал, не торопил, просто ждал с тем терпением, которое у него, кажется, бесконечное.

Скажи , – говорила одна часть меня.

Еще рано , – говорила другая.Еще три недели. Еще плед в стене. Еще...

– Я знаю, – сказал он.

– Что ты знаешь?

– Что ты еще не готова сказать, – сделал глоток кофе. – Это нормально.

Я смотрела на него.

– Это нечестно. Что ты все так понимаешь.

– Привыкай.

И вернулся к омлету.

Я сидела и думала, что, наверное, есть люди, которые умеют любить без условий и сроков. Просто любить и ждать, пока человек напротив разберется со своим сердцем. И что мне, видимо, достался именно такой человек. Что само по себе было таким невероятным везением, что в него не сразу верилось.

Я тебя тоже , – подумала тогда. –Просто мне нужно еще немного.

Не сказала. Но – скоро.

* * *

Одеваемся быстро. За три недели совместного утреннего хаоса мы наловчились, и его военная точность и моя принципиальная непоследовательность каким-то образом уравновешивают друг друга. Он без вопросов находит мой второй сапог под кроватью. Я нахожу его ключи на холодильнике, куда он их вчера положил и куда больше никогда не кладет. Это работает.

– Берет, – говорит он у двери.

– Миша, на улице уже плюс восемь.

– Берет.

Надеваю берет. Красный. Он секунду смотрит на меня и открывает дверь.

На лестнице пахнет весной. Так пахнет в старых домах, когда открывают форточки и уличный воздух проникает в подъезд. Мы спускаемся вместе, он немного впереди, его рука лежит у меня на пояснице – легко, привычно, как будто так было всегда.

Выходим на улицу.

Валентина Степановна стоит у подъезда с Тяпой.

Тяпа – маленький, лохматый, рыжий пес, тут же бросается к нам с энтузиазмом существа, которое любит весь мир без исключения. Михаил наклоняется и чешет его за ухом. Серьезно, обстоятельно, как чешут собак люди, которые в этом разбираются.

Он умеет обращаться с собаками , – думаю. –Я этого не знала.

Оказывается, я еще многого не знаю. Каждый день, это что-то новое.

Валентина Степановна смотрит на нас. Поджимает губы, но не со злостью, а с тем особым выражением, которое бывает у людей, чье мнение о ситуации сложилось давно и оказалось верным, что само по себе является источником сдержанного удовлетворения.

– Доброе утро, Валентина Степановна, – говорю.

– Доброе, – отвечает она. Смотрит на меня. На Михаила. На красный берет.

– Доброе утро,– Михаил здоровается официально.

Она долго смотрит на него. Потом – на меня. Потом снова на него.

– Гуляете? – спрашивает соседка нейтральным голосом человека, который знает ответ на вопрос еще до того, как его задал.

– На работу, – говорю.

– Вместе, – добавляет Михаил.

Это прозвучало как утверждение. Не объяснение, а именно заявление. Он вообще так говорит: коротко, точно, без лишних слов.

Валентина Степановна поджимает губы еще сильнее. Тяпа тявкает на воробья.

– Ну-ну, – говорит Валентина Степановна.

Мы уходим. Я оглядываюсь, она смотрит нам вслед, Тяпа сидит у ее ног и тоже смотрит. Картина совершенно библейская.

Михаил берет меня за руку. Я больше не оглядываюсь.

* * *

P.S. от Валентины Степановны

(которую никто не просил высказываться, но которая считает своим долгом это сделать)

Валентина Степановна Круглова, 71 год, третий этаж, ветеран педагогического труда и просто умный человек, вернулась в подъезд через двадцать минут после того, как эти двое ушли.

Тяпа трусил рядом, периодически обнюхивая плинтусы с видом ученого, проводящего плановую инспекцию. На доске объявлений у входа висело новое письмо от управляющей компании. Валентина Степановна остановилась. Надела очки. Прочитала.

«В связи с пересмотром сметной документации ремонтные работы по восстановлению межкомнатных перегородок в квартирах № 14 и № 15 переносятся на неопределенный срок».

Валентина Степановна сняла очки. Аккуратно сложила их. Убрала в карман пальто. Потом сняла объявление с доски. Спокойно, без спешки и сложила его вчетверо.

– Тяпа, – сказала она собаке.

Тяпа поднял морду.

– Рано еще, – сказала Валентина Степановна. – Стену чинить рано.

Тяпа склонил голову набок.

– Свадьбы не было, – терпеливо объяснила Валентина Степановна, как объясняют очевидные вещи тому, кто еще не все понимает. – А после свадьбы они сами попросят поставить дверь. Нормальную. С ручкой.

Тяпа подумал и коротко тявкнул в